Продолжая скоблить по траве каблучками, сверкая темными глазищами, девка вдруг быстро-быстро заговорила:

— Ne me tuez pas, avez pitié pour moi, au nom de tous les sacrés! Ne me tuez pas, avez pitié pitié ma jeunesse! Chez moi rien, que on peut voler! Avez pitié, messieurs gentils! Le dieu n\'oubliera pas votre miséricorde! [7]

Крупные слезы скатывались у нее по щекам и пропадали в траве, губы дрожали, под темным платьем с глухим воротом рывками вздымалась грудь. Валялись рядом шляпа с темной вуалью и меховая накидка, измазанная в земле.

— Чего она лопочет, тятя? По-каковски?

— Да уж не по-русски — ясное дело. Придержи ее, рану-то перемотать надо. Погоди, может, поймет, — он шагнул ближе, наклонился: — Ты чья, девка? Откуда?

— Il ne me faut pas tuer! Il ne faut pas! [8]

— Не понимает она, тятя, по-нашему — вот чудеса-то в решете!"

"— Чудеса не чудеса, а вляпались мы обеими ногами, как в коровью лепеху. Держи ее.

Артемий Семеныч потянул из самодельных ножен на ремне охотничий нож — длинный, острый, на ловкой костяной ручке. Шагнул еще ближе к девке. Увидев нож, она коротко визгнула и медленно, запрокидывая назад голову, обвалилась на спину. Никита замер, не зная, что делать.

— Обмороком ее стукнуло, оклемается. Держи, чтоб не трепыхалась.

Артемий Семеныч ловко распорол рукав платья, обнажил нежное девичье плечо, разглядел: три картечины саданули. Одна навылет, а две — застряли. Слава тебе, Господи, дело не смертельное. Выпростал свою нижнюю рубаху, отпластнул ножом лоскут от подола, перемотал рану. Скинул с себя шабур [9], свернул его и сунул девке под голову — пускай полежит, в себя придет. А сам, в тревоге, выскочил на край елани, выглядывая Игната — как бы беды с парнем не приключилось. И вздохнул облегченно, когда увидел сына невредимым. Игнат подъехал, соскочил с седла и с досадой известил:

— Ушел, варнак! Ну, конь у него, зверь, а не конь!

— А если б он за деревом тебя подождал да шмякнул?! Куда без ума полетел?!

— Не, тятя, я ж его видел. А как он с глаз канул, я и повернул обратно. Чего тут у вас?

— У нас тут, братчик, ого-го! — с натужным смешком отозвался Никита. — Иди полюбуйся, какую я добычу стреножил.

Сыновья еще о чем-то переговаривались, стоя над девкой и разглядывая ее, но Артемий Семеныч не слушал. Его теперь не сама девка беспокоила, а иное: чего с ней делать? Это ж по властям рассказывать-объяснять придется, а что она за птица и какого полета — не известно. Здесь оставить, чтоб докуки не было? А с другой стороны — жалко, не зверек же. Совсем еще молоденькая…

И каким дурным ветром занесло ее сюда из чужих земель, и кто такой лихой всадник, ловко ускользнувший от них?

Долго думать Артемий Семеныч не любил.