С ними, он был убежден, в сыне поселятся его мудрость, мудрость деда. Он верил в мудрость самой природы. Но есть в этом своя правда: он может отличить подлинную вещь от подделки... нюхом. Как дед и отец. Он не изучал искусство народов Крайнего Севера, но не ошибался, в каком веке резал кость мастер.

Никита нравился себе все больше. И его имя – тоже. Кого искал Мазаев? Дроздова. Он не знал, какого качества сам Никита, каковы его знания. Его не смутило, что он сидел в ангаре и сторожил зонты. Опытный Мазаев не сомневался в том, что качества отца и деда есть в сыне.

Он вспомнил сравнение Мазаева – с моржами.

Никита не сказал, что читал о них, и эти огромные животные удивили его тем, что плохо видят и плохо слышат. Но обоняние восполняет все. Так и он – большой и толстый – чует то, чего не чуют другие.

Отец хотел, чтобы он стал наследником его дела, дедова дела. Он должен был написать кандидатскую диссертацию. Для этого Никите незачем было сидеть в библиотеке или набивать новые тропы в лесах Урала. Ему нужно было открыть шкафы, вынуть материалы, оставленные в наследство.

Все произошло бы именно так – обыденно, без усилий, как всякий будний день, который начинается с геркулесовой каши, перемежается обедом – щами с мясом, заканчивается макаронами с сыром в ужин.

А дальше – член-корреспондент, академик, как отец. Всюду свои – за банкетными столами по случаю очередной победы одни и те же лица.

Кто мог предположить, что так изменится мир? За банкетным столом сидят другие. Никита мог бы усесться рядом, но в другом качестве, с самого края. К нему приезжали, делали предложение с условием: он напишет две кандидатские – за себя и за того, на кого укажут. «У вас, Никита Тимофеевич, – говорили ему, – столько материала.

От папаши, от дедушки...» Намекали: откажешься писать параллельно со своей докторской не свою кандидатскую – прокатим твою.

Никита не стал писать ничего. Но имя, оказывается, работало."

"Никита заснул под утро. Самолет из Брюсселя улетал днем, они с Мазаевым успели прогуляться по главной площади. Они даже зашли в музей пива.

Никита возвращался в Москву с предчувствием больших перемен. Самых больших в своей жизни.

24

– Послушайте, Валентина Яковлевна, – нарочито официальным тоном начала Ольга.

Она увидела, как бабушка насторожилась – знала, что такое обращение означает непростой разговор.

– Слушаю, Ольга Михайловна. – Бабушка свела брови, над которыми она только что поработала. Ольга увидела, что правая забежала выше левой, и если бы не вопрос, который она собиралась задать, непременно поддразнила ее. Не обидно, а любя.

– Скажите мне честно и прямо: мои родители хотели меня? – спросила она и увидела, как левая бровь поднялась и стала вровень с правой. Глаза бабушки остановились на Ольгиных губах.