Если честно, на него не произвел впечатления этот баран. – Конечно, если он обладает особым смыслом для кого-то, то это другое. Вы хотите сказать, что монеты, пепельницы, часы, которые вы купили, не сравнить с ним по ценности?

– Баран – вот главное состояние. А не принять ли нам еще капель по сорок? Я не засну, я слишком возбудился. – Мазаев рывком сел, спустил ноги с кровати. Они были в тонких черных носках, на пальцах светились. Владилен Павлович задумчиво посмотрел на них, пошевелил. Дырок нет, но осталась одна основа – нитки.

– Вы хотите? – спросил Никита.

– Надо.

Они выпили. Никита чувствовал, как пошла кругами лампа на столе. Он тряхнул головой, пепельные волосы рассыпались.

– Знаете, если бы мне показали вашу фотографию и сказали, что вы сын писателя Алексея Толстого, я бы не удивился, – признался Мазаев.

Никита засмеялся.

– Намекаете на объемность? Да, я толстоват. Всегда был рыхлым ребенком.

– Вам идет. Во всем облике разлита барственность. Сейчас кости не в моде. – Он поморщился. – Если они не от мамонта.

Оба рассмеялись.

– Вы знаете, чей дом расторговали? – спросил Никита.

– Тайна сия велика. Нам ее знать не дано, – ответил Мазаев.

– Но хочется, – сказал Никита.

– Что ж, есть кое-какой слабый намек... Признаюсь, он был мне сделан. Как будто ведут к этим сокровищам нити и из России тоже.

– Дореволюционной? – спросил Никита. Поморщился. – Я не заметил.

– Правильно, что не заметили. Если все так, как я знаю, нить тонкая, и протянулась она лет двадцать пять назад... А знаете, я кое-что прихватил лично для себя. Сейчас покажу.

Мазаев сорвался с кровати, нырнул в шкаф, порылся в сумке.

– Вот. Аманда Лир. – Он протягивал Никите пластинку. – Вы небось не слыхали про такую певицу. В семидесятые у нее был самый низкий голос на всей мировой эстраде. Редкая женщина, недаром Сальвадор Дали определил ее себе в музы. – Мазаев подмигнул и облизал губы.

– Аманда Лир? Я слышал это имя. Кажется, у отца была пластинка.

– Наверняка. Ваш батюшка был чутким человеком ко всему природному.

– А она откуда? – спросил Никита, вытягиваясь на постели, закидывая руки за голову.

– Француженка, англичанка, индианка и даже русская. В общем – мировая женщина. Я, знаете ли, счастлив, как дитя.

Он спрятал пластинку, упал в кровать и через мгновение всхрапывал не менее низким, чем у Аманды Лир, голосом. Никита улыбнулся и закрыл глаза.

Стоило вспомнить об отце, и он снова подумал о своем странном явлении в этот мир. Ждали не его, а функцию. Родили не его, Никиту, а наследника Дроздова. Сам по себе он не интересовал отца. Для него было главным, чтобы собственные хромосомы залегли в тело сына.