На тельце мидии остался розовый след. Но соус, который стекал с раковины, был по-прежнему кипенно-белый.

– Я уверена, он бы хотел большего, – спокойно сказала она.

– Мало ли кто чего хочет? – хмыкнула Ольга. – Он был мой друг и есть мой друг.

Зоя Григорьевна вздохнула. Потом засмеялась.

– Это мне нравится.

– Правда? – Ольга посмотрела на гостью. – Почему? Вы не хотели бы, чтобы я...

– Нет, – сказала она.

– Вы против смешанных браков? Аполитично, для вас особенно, – насмешливо заметила Ольга. – Мы живем в многонациональной стране и...

– Нет, здесь шкурный интерес, прошу прощения. Я расскажу тебе все, только дай мне получить удовольствие от обеда. Может быть, ты станешь варить не мыло, а обеды?

– Вам не нравится мое мыло? – Ольга нарочито возмущенно всплеснула руками. Потом сложила их на груди и выпрямилась на стуле. – Бабушке пожалуюсь. Прямо сейчас.

– Перестань. – Зоя Григорьевна поморщилась. – Не надо ложной истерики. Если бы мне не нравилось твое мыло, я бы не заказала тебе партию под северный завоз. Кстати, ты успеваешь? Я знаю, ты проболталась целую неделю у Нади.

– Проболталась, – передразнила ее Ольга. – Я ездила прощаться с лучшей подругой. Я отвезла детям ваши унты, в которых они готовы были идти купаться.

– Да ты что! – Зоя Григорьевна расхохоталась. – Так понравились?

– Надя стаскивала с них перед сном собственными руками! А младшая смотрела в окно каждое утро и спрашивала, когда придет зима.

– Ну что ж, это успех. – Она бросила в миску пустые раковины. Заглянула в кастрюльку – Ольга подала мидии точно так, как подают в европейском ресторане – в алюминиевой кастрюльке. – Что ж, путешествия – это прекрасно. Знаешь, чем они мне еще нравятся? – спросила Зоя Григорьевна.

– Можно понять, – усмехнулась Ольга.

– Нет, даже не пытайся, не догадаешься. – Лицо Зои Григорьевны переменилось. На Ольгу смотрела уставшая немолодая женщина. А только что она болтала с ней, как с ровесницей. – В чужой стране не думаешь о смерти, – тихо сказала она.

– А вы... думаете о ней? – У Ольги сжалось сердце. Она знала, что сердце Зои Григорьевны не самое здоровое. Ей предлагали вшить сердечный стимулятор, но она отказалась.

– Конечно. Но воспринимать смерть так, как атабаски, мне мешает кровь отца. Для них смерть – это переход в иной мир. Никакой трагедии. Вторая половина меня, которая от русского отца. – Она снова повторила слово «отца», которое, знала Ольга, не было для нее привычным, каждодневным. Ее собственное сердце снова сжалось – что такое она собиралась натворить? Обречь еще одного человека прожить жизнь без слова «отец»... – Эта самая половина, – говорила Зоя Григорьевна, – боится смерти. А в путешествии кажется, что будешь жить вечно. Убежишь от нее.