Иван, громко обив ноги, откашлялся и хотел было взяться за щеколду, как дверь открылась. На пороге стоял гончар Семеренков.

– Ой, Иван! Надо же! Какой стал… С приездом! Три года, а? Ой, боже…"

"Семеренков ответил на дружеское объятие, но пальцы его были врастопырку, как будто он не смел панибратствовать с этим новым Иваном, офицером. При этом он полегоньку выталкивал гостя с крыльца на улицу. Если бы Иван присмотрелся, то в окне, над занавеской, заметил бы девичье лицо и глаза, полные радости и, одновременно, испуга.

– Подрос, ты смотри, подрос! Ишь ты, и на фронте растут…

– Кто живой, тот растет, – ответил Иван. – Идемте в хату, Денис Панкратович!

– И, гляди, ранили, – гончар смотрел на ленточки поверх наград. – Два раза тяжело, – вздохнул он. – Ты ж совсем хлопчиком пошел, от беда!

– За три года это нормально. Пойдемте!

– И все три года на фронте? – Семеренков спустился на ступеньку и тем самым заставил лейтенанта отступить.

– Если б все три, не стоял бы здесь. Ускоренные лейтенантские, госпиталя, в штабе на поправке. Идемте!

– Да, дела! Кто б мог сказать, а? На каникулы приезжал, школьник…

– Да обо всем наговоримся! Что мы тут стоим, Денис Панкратович?

Обхватив Семеренкова за плечи, лейтенант попытался ввести его в сени. Гончар как будто упирался:

– Такое дело, Ваня… На гончарню бежим, заступать на вторую смену.

– Ну, со Станиславой Казимировной поздороваюсь. С Ниной… С Тосей!

– Такое дело, – помялся Семеренков. – Три года… Немцы… Тут такое…

Лицо Ивана изменилось. Он ждал продолжения.

– Станислава Казимировна умерла… Нина уехала…

Иван, качая головой, издал стон сочувствия и горя. Но тут же спросил:

– А… Тося?

– Тося тоже… на вторую смену.

Лейтенант выдохнул воздух, лицо разгладилось. Он обхватил хозяина за плечи и заставил гончара попятиться в сени и дальше. Глаза в окне исчезли.

Первая половина пятистенки была для деревенской хаты просторна, полки заполняли глечики, барильца, куманцы разной формы и раскраски, глиняное зверье с глазастыми, очеловеченными ликами. Посреди стоял стол, накрытый расшитой скатертью. И стулья, не лавки: гончар когда-то привез мебель из города. На одном из стульев сидела кошка. Глазастая, но настоящая.

Двустворчатая дверь во вторую половину была закрыта. Занавеска-фартушинка над дверью еще колебалась. Над фартушинкой была полка. На ней стоял глечик. Не уширенный, как было принято, не практичный сосуд, а глечик-кувшин, без ручки, сужающийся вверху. Тонкий, напоминающий обводами девичью фигуру. С легким орнаментом, подобным воротнику.

– А… Тося? – спросил Иван.

– Собирается. Может, в другое время, Ваня?

– В другое? Какое другое? – Иван нагнулся, погладил приласкавшуюся кошку. – Муська…

– Это не Муська. Сынок ее. Много времени прошло, Ваня.