Бросив на стол одеяло, разложил парадную гимнастерку. Прыснул водой. Еще раз посмотрел в окно. Варя все еще улыбалась, словно ждала чего-то.

24

На улице показалась мокрая, замученная лошадь, тащившая телегу со стогом сена. Со стога свисал огромный сапог возницы. Изредка крупная рука подергивала вожжи, заставляя кобылу двигаться. Проезд стога Ивана не интересовал. Тося среди девчат так и не появилась.

Варя бросила взгляд на копешку сена, на сапог. Улыбка исчезла.

– Варька, тебе сено привезли, – сказала Орина.

– Ой, – сказала красотка и пошла следом за телегой.

– Везучая Варька! – вздохнула Малашка. – Ей все привозят, Мокевна хозяйство держит…

– То ж Варюська, – заметила Галка. – Нам до нее не доплюнуть.

– Та ну, – Софа справлялась сразу с горстью семечек.

…Стог сена остановился у хаты Вари, выделяющейся размерами, широтой окон и белизной. Мокеевна принялась открывать створы ворот.

– Шо ты там, заснул? – крикнула Варя.

Ездовой зевнул и повернулся на бок. Сапог свесился еще ниже. За голенищем у ездового торчали рукояти двух крупных ножей. Они чуть выступили за край кожи, блеснула отточенная и отполированная сталь.

– Слезай, лодырь! – буркнула Мокеевна.

Когда лейтенант в очередной раз глянул в окно, улица опустела. Ветерок ворошил клок сена, оставшийся после проезда телеги.

25

Курица трепетала в руках бабки. Из чурбана, как из плахи, торчал кухонный нож. По улице проходил Попеленко, свертывая козью ножку.

– Шо-то ты, Попеленко, ходишь пеши! – сказала Серафима.

– Обстоятельства жизни, – философски ответил ястребок. – Раздумываю.

– Ну так иди, зарежь курицу!

– Не, я не любитель такого дела!

– А чего любитель? Шестех детей настрогал…

– То нечайно! – ястребок выбил, наконец, искры из своей «катюши»[2].

Окутанный дымком первой затяжки, он отправился дальше, напомнив Серафиме, что торжественную встречу фронтовика откладывать «политически неправильно».

Вышел Иван. На гимнастерке – ни складочки. Подворотничок показывал белоснежный краешек. Закатное солнце сияло в пуговицах и медалях.

– Ты шо, на парад? – спросила бабка. – Не ходил бы к ним.

– К кому?

– А то я не знаю. И эти… с груди… сними: блестят! Сдалека видно!

– Да что вы все «сними, сними»! Тут снайперов нет!

Серафима вздохнула, посмотрела вслед. Пожаловалась курице, которую уже прижимала к груди, что молодежь распустилась.

26

Рослые мальвы с тяжелыми темно-бордовыми цветами прикрывали окна бревенчатой, давно не беленной хаты-пятистенки. На коньке крыши покачивался наклонившийся флюгер-петух. Иван отдал ему честь. Удивился побитой дождями побелке. Очевидно, привык видеть хату в ином виде. На скрип калитки никто не вышел, но занавеска в окне дернулась.