– Ты когда-то прыгала босиком по Марсову полю вместе со мной. А потом, – продолжил Александр, – ты помогала мне тащить тело твоей матери на санках на промерзшее кладбище.

– Шура! – Она поднялась на подгибающихся ногах. – Из всего, о чем мы могли бы поговорить…

– Тащили на санках, – прошептал он. – Всю твою семью! Скажи, что ты все еще не на том льду озера…

– Шура! Прекрати! – Татьяна попыталась зажать уши.

Он схватил ее за руки и поставил перед собой.

– Ты все еще там, – произнес он едва слышно, – ты все еще пробиваешь дыры во льду, чтобы похоронить их.

– Ну а как насчет тебя? – неживым голосом возразила Татьяна. – Ты каждую ночь заново хоронишь моего брата после того, как он умер на твоей спине.

– Да, – так же безжизненно согласился Александр, отпуская ее. – Именно так. Я рою яму в замерзшей земле для него. Я пытался его спасти, но я его убил. И похоронил твоего брата в неглубокой могиле.

Татьяна заплакала. Александр сел и закурил: для него это было вместо слез, яд в горле подавлял боль.

– Давай уедем и будем жить в лесу, Таня. Потому что ничто не заставит тебя снова прыгать рядом со мной в Летнем саду. Не только я исчез. Так что давай будем варить уху на костре в нашем стальном котелке, будем и есть и пить из него. Ты заметила? У нас одна кастрюля. У нас одна ложка. Мы живем так, словно все еще на войне, в окопе, без мяса, без настоящего хлеба, без каких-то вещей, без гнезда. Только так мы с тобой можем жить – как бездомные и заброшенные. Мы обладаем друг другом, не раздеваясь, прежде чем они не начали снова стрелять, прежде чем к ним подошло подкрепление. Мы до сих пор там. Не в Лаверс-Ки, а в окопе, на том холме в Берлине, ждем, когда нас убьют.

– Милый, но врага больше нет, – сказала Татьяна, начиная дрожать, вспоминая Сэма Гулотту и Министерство иностранных дел.

– Не знаю, как ты, а я не могу жить без врага. Я не умею носить гражданскую одежду, которую ты мне купила. Я не понимаю, как можно не чистить каждый день оружие, как не стричься по-военному и как сдерживаться и не кричать на тебя и Энтони… И я не знаю, как ласкать тебя медленно или овладевать тобой медленно, словно я вовсе и не в тюрьме и стражники не войдут в любую минуту.

Татьяне хотелось уйти, но она не хотела еще сильнее его расстраивать. И заговорила, не поднимая головы:

– А мне кажется, ты уже справляешься. Но делай то, что тебе необходимо. Носи армейскую одежду. Чисти пистолеты, стригись как хочешь, кричи, я буду слушать. Давай мне то, что можешь. – Поскольку Александр не сказал ничего, совсем ничего, чтобы помочь ей, она продолжила слабым голосом: – Мы должны найти тот путь, что будет наилучшим для нас.

Он сидел, опираясь локтями о колени. И его плечи вздрагивали.