Проверьте, сможете ли вы его разбудить.

Он поспешил прочь, не глянув на Александра.

Наклонившись под низким потолком клетки, Александр вошел в нее. Он увидел Энтони, лежавшего на боку на черной, окровавленной соломе. И сразу понял, что что-то с ним не так, но что?

– Энт?

Он опустился на колени рядом с сыном. Тот вроде был без сознания, но жив! И он был почти не одет: на нем были рваные штаны и просто накинута сверху старая вьетконговская рубашка… Александр отбросил ее в сторону."

"И тогда он увидел. Левая рука Энтони отсутствовала. Она была отрезана на несколько дюймов ниже плеча и кое-как перевязана чистым бинтом: Мун Лай была здесь совсем недавно. Стараясь не задохнуться, Александр повернул Энтони на спину и увидел, что его вторая рука с внутренней стороны почернела от уколов. Если Мун Лай и поддерживала в нем жизнь, то лишь благодаря пенициллину и опиуму. Энтони был грязен, все его тело покрывали раны.

Александр отвел взгляд. Он не мог этого вынести. А когда он снова посмотрел на сына, он просто ничего не видел.

– Энт… – прошептал он, положив ладонь на грудь сына. – Энт… – и встряхнул его.

Энтони открыл глаза и бессмысленно уставился на лицо отца, а Александр увидел самого себя четверть века назад, лежавшего на такой же грязной соломе, истекавшего кровью и без надежды… Он ждал охранников с цепями, в отчаянии он уже четыре дня отказывался от еды, а потом открыл глаза и увидел своего отца, Гарольда Баррингтона, склонившегося над ним и шептавшего: «Не будь таким гордым, Александр. Попроси немного хлеба». И он тогда сказал своему отцу: «Не надо меня жалеть, папа. Эту жизнь я сам для себя выбрал».

И призрак его умершего отца, такой близкий, голосом, едва слышным сквозь громкий стук сердца Александра, шепнул: «Нет, Александр. Эту жизнь выбрал для тебя я».

А теперь Александр – не призрак – стоял на коленях над собственным сыном, такого же возраста, на такой же соломе, так же близкого к смерти, ни на что не надеявшегося, и говорил едва слышно:

– Энтони, это я. С тобой все будет в порядке. Я помогу тебе. Но вставай, потому что мы должны уходить прямо сейчас, если хотим спастись.

Энтони моргнул. Его взгляд был рассеянным, затуманенным. Он был сильно одурманен. Но все же слегка что-то осознавал, потому что произнес:

– Папа?

– Вставай, Энт.

Энтони задрожал всем телом:

– О боже… снова галлюцинации. Пожалуйста, уходи. Я знаю, что это не ты. Боже, да что со мной происходит?

– Это не галлюцинация. Вставай.

Александр тоже дрожал. Ноги Энтони были скованы, его уцелевшая рука привязана к кольцу в стене. Александр перерезал веревку, и Энтони, лежа на боку, протянул руку и коснулся его совершенно реального лица. И застонал.

– О боже… нет, папа… Нет. Ты не понимаешь. Тебе надо поскорее убираться отсюда.