– Тебе меня не одурачить изворотливыми вопросами, Татьяна. Я прекрасно вижу, что ты делаешь.

– А что я делаю? – хрипло спросила она, стараясь не двигаться и не стонать.

– Поворачиваешь все на меня. Если я, безнадежный грешник, остался чист, то и ты тоже.

– Но ты явно не безнадежный… – Ее голова откинулась назад.

– Одно не такое ошибочное движение крепыша Джеба, и ты бы ему отдалась, – сказал Александр, и его рука замерла. От паузы Татьяна еще больше потеряла уверенность. – Одно более уверенное движение Эдварда, одна его новая попытка – и ты бы отдалась ему, бесплатно…

Татьяна не могла этого вынести, она пошевелилась, в горле застрял ком.

Ей трудно было заговорить.

– Неправда. Что ты думаешь, что я не понимала? – Она уткнулась лицом в его грудь, замерла. – Понимала. Я знала, чего они хотят. Но я… – Ей и думать было трудно. – Я не могла.

Александр тяжело дышал и молчал.

– Ты именно поэтому так отстранился от меня?

– Что значит отстранился, Таня?

Довольно иронично было обвинять его в этом в такой момент. Мягкое, ритмичное движение его пальцев стало уже невыносимым для нее; хватаясь за него, она неслышно бормотала: «Подожди, подожди», но Александр наклонился и крепко обхватил губами ее сосок, слегка усилил нажим и трение, и она уже не шептала «подожди», а весьма громко кричала: «Да, да!»

Вновь обретя дар речи, Татьяна сказала:

– Продолжай, с кем ты говоришь? – Она дернула его за футболку.

 – Смотри на меня, Шура!

– Да ведь темно, костер погас, я ничего не вижу.

– Зато я вижу тебя. Ты такой яркий, ты обжигаешь мне глаза. Так что смотри на меня.

Я твоя Таня. Спрашивай, спрашивай о чем угодно. Я не лгу тебе.

Она замолчала. «Я не лгу мужу. Я кое о чем умалчиваю. Вроде такого: есть мужчины, добиравшиеся до вершины, приходившие после тебя, и мне приходилось делать все, что в моих силах, чтобы защитить тебя, и потому я не могу утешить тебя так, как мне хотелось бы, оттого что в такой момент на меня нападают сильнее, чем ты думаешь».

– В Лазареве, – сказала она, ища этого утешения, той правды, которой он искал, ощущая его лицо над собой.

 – Ты тогда овладел мной, и я отдала тебе руку и вместе с ней дала слово. И это единственное слово, которое я держу.

– Да, – прошептал он, и его сердце напряженно билось. – Некогда я завладел тобой. – Его пальцы продолжали нежно касаться ее. – Но в Нью-Йорке ты думала, что я погиб.

– Да, и я оплакивала тебя. Возможно, лет через двадцать я и вышла бы за какого-нибудь местного, но тогда я не могла. Я не была готова, и я не была счастлива, и я не радовалась. Твой сын лежал в спальне.