Ей действительно никто не поверит.

Скажи она, что разбойник – ее кузен, это больше бы походило на правду. Кто еще так тяжело переживал смерть Ричарда? Кто мог рисковать собственной жизнью, чтобы ее освободить? Но если бы она представила все в таком свете, Люция обвинили бы в убийстве, что побудило бы власти с еще большим рвением взяться за его поимку. С какой стороны ни посмотри, она оказалась в безвыходном положении. Словно почувствовав, какая буря бушует в груди Пэнси, мистер Добсон произнес усталым голосом:

– Если вы не будете со мной откровенны, миледи, должен сказать, мне будет очень трудно вам помочь.

Мне нужно выстроить защиту, представить также краткое изложение дела. Если я не буду знать всех подробностей, весьма вероятно, в суде нам противопоставят свидетельства, каких мы не ожидаем, или попытаются доказать, что мы не точны в самом начале дела, а это настроит против нас присяжных, и решение они вынесут не в нашу пользу.

Доводы адвоката были разумны, но Пэнси не осмеливалась открыть всю правду о событиях той ужасной ночи. Разве можно кому-нибудь объяснить, что она инстинктивно доверилась Люцию, когда тот, заглянув в карету, увидел ее, заплаканную, прижимавшую к груди тельце Бобо? Разве кто-нибудь поверит, что разбойник, грабитель с большой дороги, ни на мгновение не показался ей страшным, и она с радостью вручила судьбу в его руки, а он спас ее от ужаса и унижения жизни с негодяем?

Все это больше было похоже на сказку.

«Мистер Добсон прав – ни судья, ни присяжные не поверят ни единому слову», – подумала Пэнси. Она обречена, и ей вдруг стало все безразлично. Ужас, пережитый по дороге в тюрьму Ньюгейт, оставил в душе такой след, что она считала – хуже быть не может. Когда ее везли в карете из дворца, она оцепенела, все происходило точно во сне. Крики, испуг, изумление гостей, возмущение тетушки – все словно доносилось издалека, она слышала голоса, но не понимала, о чем речь. Заплаканная Марта принесла плащ и набросила ей на плечи, Пэнси поцеловала ее, не проронив и слезинки. Говорить она не могла, слова прощания так и не слетели с губ. Молча покинула она тетушкины покои, только стук солдатских башмаков по отполированному до блеска дубовому полу продолжал эхом звучать у нее в ушах, когда шла по лестницам и коридорам в сопровождении охраны к воротам дворца.

К счастью, людей в это время было немного, однако и немногочисленные свидетели с любопытством наблюдали за Пэнси. Она боялась, что ее заставят идти к тюрьме пешком, ей доводилось наблюдать, как толпа глумилась над заключенными, забрасывая их гнилыми овощами. Она бы умерла от стыда, случись с ней такое.

Пэнси почувствовала облегчение, оказавшись в карете. Сэр Филипп Гейдж и двое солдат тоже последовали за ней, охранники сели спиной к лошадям.