Москвой я заинтересовалась и тему развила. Абрамов говорил охотно, ни малейшей настороженности в нем не чувствовалось.

Он мне скорее нравился. Среднего возраста, вежливый, улыбчивый, словоохотливый, я готова была подумать, что к интересующей меня истории он никакого отношения не имеет.

— Что ж, — сказала я, поднимаясь. — Приятно было познакомиться. Спасибо, что откликнулись на наше предложение.

— Всегда рад, в любое, так сказать, время…

Он вместе со мной вышел из кабинета и проводил меня до входной двери. Оказавшись на улице, я вздохнула. Похоже, время теряю зря. Или он и в самом деле ни при чем, или на редкость хороший актер. Хотя, если разобраться, чего мужику нервничать, раз он даже не догадывается о том, что мне известно о банкноте, убийстве Симушина и безвременной кончине Седого? Если Абрамов чего-то или кого-то опасается, то отнюдь не меня.

Я садилась в свою машину, когда заметила, как к дверям, из которых я недавно вышла, подкатил джип. Через минуту из офиса вышел Абрамов и сел рядом с водителем, джип развернулся и направился в мою сторону. Вряд ли Абрамов знал марку моей машины, хотя слухи, может быть, и до него докатились. Джип поравнялся с ""Феррари"", и в этот момент произошло нечто странное. Левое стекло чуть приоткрылось, и кто-то приветственно помахал мне рукой, вряд ли Абрамов, раз сидел впереди. Не успела я осознать, что произошло, как окно закрылось, и сам джип скрылся за углом здания. Я хмуро огляделась. Конечно, вокруг были машины и особи обоих полов сновали туда-сюда, но я-то знала: приветственный жест адресовался мне, и в тот момент очень хорошо поняла, что значит известное выражение: на душе кошки скребут. Они и заскребли, да так, что я еще некоторое время сидела, тупо пялясь в стекло перед собой. Потом грязно выругалась и поехала вслед за Абрамовым с желанием его догнать. Что я намеревалась сделать дальше, представляла смутно, но я готова была на любую глупость, лишь бы увидеть того, кто устроился на заднем сиденье джипа.

Я выскочила на проспект, лавируя в потоке машин, но нужную обнаружить так и не смогла. Где-то они успели свернуть. Когда я оказалась на площади, это стало очевидно.

Трудно объяснить словами, что я испытывала тогда: страх, беспокойство и досаду, что меня вновь втягивают в некую игру, правила которой мне неизвестны. А еще злость. В основном на себя. Я вновь лезу очертя голову в какое-то дерьмо, хотя понятия не имею, зачем мне это. Вот уж прав Вешняков: горбатого могила исправит. Решив, что Абрамова упустила, я вновь вспомнила о ночном клубе. Правда, поехала туда не сразу, для начала следовало появиться в родной конторе. В опустевших коридорах царил дух умиротворения, что подействовало на меня самым благотворным образом.