Чистосердечное признание, да, может смягчить вину. Но вряд ли намного. Ну, год с пятнадцати лет спишут, ну, два...

Нет, не нужно ни в чем признаваться. Глупо это...

– Значит, не будешь признаваться? – угрюмо глянул на него капитан.

– Да не в чем признаваться... Не знаю, о ком вы говорите. И тот мужик меня не знает. И не признает, не надейтесь...

– Какой мужик? – резко, словно выстрелил, спросил Юрзин.

– Ну, которого по голове ударили..."

"– А кто тебе сказал, что это мужик? Может, это женщина была?..

– Да не-е, – недоверчиво протянул Ролан.

– Правильно, мужчина был.

И ты это знаешь... Напрасно запираешься, Тихонов. Мы же все равно все узнаем...

– Узнавайте. Можете опознание провести...

– А ты так уверен, что опознание ничего не даст?

– Ну да, я же того мужика в глаза не видел. И он меня тоже...

– Мне твоя уверенность понятна. Ты же знаешь, что потерпевший не видел преступника. Ты подкрался к нему сзади, в темноте... Ладно, Тихонов. Не хочешь говорить, не надо. Сейчас мы откатаем твои пальчики, и можешь идти...

– Куда? – радостно встрепенулся Ролан.

– Ну не домой же, – осадил его капитан.

 – В камеру пойдешь. Посидишь, подумаешь. Глядишь, и созреешь...

Ролан думал, что его будет бить – пытками вытягивать правду. Но нет, никто его и пальцем не тронул. И не запугивали особо. Так, постращали слегка. И отправили в камеру изолятора временного содержания, который находился в подвале здания...

3

Сижу за решеткой в темнице сырой,

Вскормленный в неволе орел молодой...

Эти строфы липкой лентой наматывались на сознание. Налипали на мысли, раздражали нервы... Впрочем, Ролана сейчас раздражало все.

Сколько раз по лезвию бритвы ходил.

И ничего. А тут какой-то лох, к которому он даже не прикасался. Машина в угоне. Пистолет, из которого не стрелял... Разбой с отягчающими, до пятнадцати лет...

Может, это возмездие за те преступления, который он совершил по воле обстоятельств?.. Или даже по своей воле...

Третий день находился он в камере изолятора. Маленькое, сырое и темное помещение, воздух в которое поступал через крохотное оконце под потолком. Его даже зарешечивать было необязательно, настолько оно было крохотным. Половину помещения занимали нары – стеллажи, насмех сколоченные из досок.

Вшивый матрац, подушка с клещами, несгибающееся одеяло. Белье не положено. В углу сортир – ржавая чаша «генуя» с неисправным бачком. Противный визг воды первое время действовал на нервы. Но со временем Ролан перестал обращать на него внимание.

Кормили плохо. Пустая похлебка с привкусом солидола, каша из каких-то пластмассовых зерен, хлеб, который невозможно было разжевать. Чай – одно название.

Кроме него, в камере никого не было. Поначалу это даже радовало. А со временем стало тяготить.