Именно была: ее поймали на том, что вытравливала плод у замужней женщины, с позором лишили патента повитухи, выгнали прочь из акушерского сообщества. Потеряв законный заработок и не умея заработать ничем иным, Митрофанова стал промышлять незаконными родами и абортами. Куда девались новорожденные младенцы, никто не спрашивал, да лучше и не знать. Митрофанову шепотом передавали друг дружке горничные, по доброте своей попавшие в беду. Ну и ворам она не брезговала оказывать услуги.

Угол заколошматил в дверь.

– Чего надо? – раздался приглушенный голос.

– Открывай, Игла, – не слишком громко ответил Карась, чтобы знала, кто пришел.

Замок крякнул. Митрофанова была нестарой женщиной, похожей на скользкую кошку.

– А, соколики, – сказала, смерив взглядом воров. – Вам-то чего?

– Обух зовет.

Митрофанова усмехнулась:

– Ему-то зачем понадобилась?

– Там узнаешь, – сказал Угол, грубо вырвав дверь из ее руки. Чтоб не вздумала баловать. – Бери шприц и что полагается. Заплатит хорошо.

На том уговоры закончились. Митрофанова нацепила полушубок, обмоталась платком, подхватил узелок, ничем не похожий на докторский саквояж, и под конвоем вышла на заснеженную набережную канала.

Повернула в сторону Никольского рынка и вдруг заметила, что провожатых рядом нет. Митрофанова оглянулась. Оставшись позади, воры вели себя странно: прижались к стене, будто прячась, что-то высматривали вдалеке канала. Обернулся Карась, махнул ей: дескать, иди куда шла, дорогу знаешь, у нас без тебя дело важное.

Митрофанова привыкла не задавать вопросов. Платят – прочее ее не касается. Она шла по хрустящему снегу, раздумывая, сколько запросить с Обуха за нелегальный укол морфием: десятку? Или содрать вдвое? С воровским старшиной меру надо знать.

А то ошибешься – и не заметишь, как уже отдыхаешь вечным сном.

49"

"За прошедшие сутки портье Соболев не знал ни сна, ни покоя. В праздничную ночь в гостинице всегда так. Ресторан в «Англии» открыт до утра, гости веселятся, многих разносят по номерам. Усталость страшная, зато и прибыток: на чаевых заработал на три месяца вперед. Он настолько был занят нескончаемой чередой дел, что забыл про невзрачных господ, что находились в холле, у дверей и парадной лестницы.

Его предупредили, чтобы этих он не смел ни спрашивать, ни беспокоить. Портье был достаточно опытен, чтоб догадаться, кто эти господа и почему не развлекаются как положено. Он был занят своими делами, они – своими. Друг другу не мешают и не вмешиваются. Ну и чудесно.

Соболев как раз заполнял свежие счета, когда к его стойке кто-то подошел. Портье поднял глаза, чтобы вежливо улыбнуться. Что далось с некоторым трудом.