Михаил Васильевич многое в жизни повидал — и разбойников, и старообрядческую общину, которая сожгла сама себя. Но то, с каким хладнокровием солдаты, очевидно, убивали напавших бандитов, то, с каким пренебрежением они сейчас обыскивали каждого из убитых, Ломоносова даже поразило.

— Ваше благородие, вот… медикусов привёл. Куда прикажете их доставить? — зычным, поставленным голосом сообщил фурьер Конкин.

Поручик Данилов усталыми глазами посмотрел на пришедших медикусов.

— В дом веди. В опочивальне самого командира двое раненых, — сказал Данилов, а потом добавил усталым и явно огорчённым голосом: — Двое иных раненых уже преставились.

Там пуля половину брюха одному разворотила…

Михаил Васильевич подумал, какая же разительно иная реакция на смерть одного человека, пусть и бандита, и на гибель своего боевого товарища. Все сейчас солдаты искренне сокрушались смерти сослуживца.

Уже минут через десять Ломоносов вместе со Шварцем находился в той самой опочивальне Норова, и медикус начинал свою работу. Один солдат был ранен в правую руку, но кость не была задета, другой — в бок. В обоих случаях к их прибытию была оказана первая медицинская помощь, и раненые уже были перевязаны чистыми белыми тканями.

— А где же сам господин Норов? — спросил Михаил Васильевич у стоявшего рядом и наблюдавшего за действиями медикуса солдата.

— Спит, утомился! — сказал служивый и расплылся в улыбке.

Эту реакцию Ломоносов не понял.

— Не сплю я! — раздалось с коридора. — С вами, чертями поспишь! Орете, что петухи те!

В комнату вошел сонный, чуть сгорбленный, неопрятный человек, бывший в одной рубахе. И все сделали «смирно». Вошел Командир.

Глава 10

От сумы да от тюрьмы не зарекайся

Народная мудрость

Петербург

28 ноября 1734 года

— Какой уж тут сон, если такие люди рядом! — почти бесшумно пробормотал я.

Напротив стоял мужчина, не узнать в котором Михаила Васильевича Ломоносова было бы очень сложно! При этом он был, скорее, болезненно худощавым, чем крепким и рослым, каким в будущем мы привыкли видеть его на портретах, или в рисуемых кинематографических образах. Однако, пусть и худой, но с неизменно округлыми чертами лица. Явно Михаилу Васильевичу не приходится пока что вдоволь питаться."

"Не скажу, что сходство с портретом было полным.

Ломоносов выглядел кем-то средним между портретами его в будущем и его же персонажами из фильмов. А ещё, наверное, взгляд — только по нему одному уже можно было опознать Михайло Васильевича даже в этих молодых годах и хилом теле. Какой-то особенный был он у Ломоносова. Пытливый, что ли. Его глаза бегали туда-сюда, проявляя какое-то нетерпение. Он все осматривал, заостряя внимание на том, что могло бы как-то относиться к науке. Например, он внимательно оценил перевязку раненных.