Та самая ядовитая безысходность спустилась в самую душу, окончательно заставляя её ожить, задрожать, выплюнуть из себя всю тьму и заполниться одной лишь всеобъемлющей болью. Только ей. Ни для чего другого здесь не было места.

Его рука, разбитая в кровь, с бессилием соскользнула с барьера вниз. Рык превратился в мучительный, болезненный стон. Он поднял на неё глаза, полные неотвратимой боли. Эта боль будто сломала его изнутри. Эта безысходность заставила всю силу уйти, ведь сейчас она так бесполезна.

А Ева молчала.

Даже не смотрела.

Если она столь светла и добра, как он о ней думает, так почему… почему заставляет сейчас так сильно, так бесконечно сильно страдать именно его?

Она, конечно, слышала всё. Хотела бы не слышать, но не могла. Её ладошка с дрожью прижималась к груди Мари. Нити энергии, связавшие их, также подрагивали в такт ей. С каждым ударом Райнхарда, который охватывал всё пространство вокруг таким громким шумом, Ева болезненно вскрикивала, рыдая. Не от страха, а от этой его боли, что отдавалась в ней как своя собственная. Она понимала. Она почти чувствовала, как же ему плохо. Из всех вокруг именно его она заставляет, в конце концов, страдать больше всех.

Как бы Ева хотела, чтобы можно было сделать иначе. Но она просто не видела другого выхода. Она не сможет, нет, не сможет жить, зная, что Мари умерла по её вине. Потому что она не успела. Не успела стать сильнее, чтобы защитить её. Не успела стать жестче, чтобы убить того, кто этого заслуживал, а не впускать его в свою жизнь. Не успела прийти в это богом забытое место, чтобы просто спасти её, пока не стало слишком поздно.

Очередной удар. Она видела, как разгорается пламя. Старалась не смотреть на Райнхарда, и все же будто чувствовала, как его кровь стекает по барьеру. Будто она окропляет её собственные ладони, а не эту защитную стену.

Почему же так вышло?

Почему именно так?

Слова дьявола ударили, как нож в сердце. Она вздрогнула, выпрямилась, но не убрала руки с груди Мари. Даже не задумалась об этом. Её дрожь и неожиданный страх были лишь секундным наваждением. Уже в следующее мгновение она снова чуть сгорбилась, нависая над подругой. Грустная улыбка коснулась её губ. Безысходность и сожаление сковали душу. Но одно она знала наверняка.

— Нет. — негромко произнесла Ева, лишь сейчас поднимая на сломанного Райнхарда свои заплаканные, полные боли глаза.

Она улыбалась ему. Улыбалась мужчине, который так по-дьявольски украл её сердце. Тому, кому так и не смогла сказать вслух, что же она чувствует на самом деле. И, видимо, уже не скажет. Но это и к лучшему. Да. Она всё же смогла улыбнуться. Но в этой улыбке растворилась вся печальная безысходность этого мира.

— Ты никогда не сделаешь чего-то подобного.