Его брови лишь изредка подрагивали от боли, а губы иногда сжимались, но он продолжал говорить, снова натягивая улыбку.

— Я хотел бы убить каждого мерзавца, который попробует прикоснуться к тебе. И переломать руки любому, кто просто об этом подумает.

— Райнхард, пожалуйста, хватит. Тебе же больно. — умоляла его Ева, не прекращая дергать руку.

— Каждый раз, когда я вижу тебя, когда ты говоришь со мной, у меня появляется чувство, что моя душа еще не прогнила насквозь, а сердце не окаменело окончательно. Ведь когда я смотрю на тебя, такую глупую, наивную, почти беззащитную дурочку, внутри у меня появляется что-то хорошее, что-то светлое. Даже моя давно мертвая совесть рядом с тобой проявляет признаки жизни.

— Пожалуйста! — на глазах у девушки выступили слезы, когда она в очередной раз посмотрела на горящую руку дьявола.

Его кожа не усеивалась волдырями, она просто чернела, покрывалась гарью, как будто в любой момент может обратиться в прах.

— Конечно, иногда ты невероятно меня раздражаешь! — он зарычал стиснув зубы, делая вид, что демонстрирует это самое раздражение, а не боль, но всё было ясно. — Эта твоя неоправданная доброта, она просто выбешивает меня до желания запереть тебя где-нибудь и никогда вообще не выпускать в этот мир!

Он говорил громко, быстро, чётко. Иногда нервно сглатывал и говорил снова. Его ноздри напряженно раздувались от очередного потока боли. Она была неестественной. Ничего подобного не испытываешь, когда просто горишь. Дьявол не знал, какого это — чувствовать жар огня, но зато его неоднократно пытались резать, рубить, протыкать — да что угодно. И эта дрянь не была сравнима даже с ощущением, когда в тебя вгоняют десятки лезвий сразу.

— Но каждый раз, когда я прикасаюсь к тебе, мне хочется растворить тебя в себе. Засунуть куда-нибудь под ребра, чтобы ты была только моей, и никакая дрянь не смела тебя испортить. Чтобы ты отогревала моё давно потерянное сердце, которое подает хоть какие-то признаки жизни, только когда ты рядом со мной.

На последнем слове Райнхард с резким рыком боли отпустил руку девушки. Ева тут же невольно отползла назад, игнорируя то, что под ней уже была мокрая холодная земля. Она смотрела на обугленную, почерневшую руку дьявола и была безмолвна. По щекам её текли слезы, губы были разомкнуты в немом восклицании. Кажется, она почти не дышала.

Мужчина болезненно поморщился, глубоко вдыхая и сбивчиво выдыхая. Его обгоревшая рука дрожала на весу. Он едва пошевелил пальцами, и звучно задышал носом от боли. Впрочем, конечность его слушалась, а значит, должна исцелиться.

— Примерно это я и чувствую к тебе, Ева Мерриман. — он издал несколько сбивчивых смешков, — Ты — мой столь желанный запретный плод.

Райнхард не знал, говорил ли он все эти слова искренне.