Анцилла скачивает информацию, а я на досуге могу ее изучать. Я помедлил, потом протянул свою руку. И тут я увидел такое же красное свечение на моих пальцах. В глубине моих мыслей появилась анцилла, не голубая, а красная, как кровь… и жадная.

Я никогда не чувствовал такого истинного, незамутненного инстинкта – я могу сказать «страсти», – какую испытывала анцилла при сборе информации.

Наши пальцы соприкоснулись. Он взял мою маленькую ладонь в свою огромную.

– Закрой глаза, – сказал он. – Будет проще сосредоточиться.

Я закрыл глаза. Некоторое время спустя – я потерял счет времени, но, возможно, прошли часы или дни – я открыл их.

Броня пощипывала мою кожу. Внутри я чувствовал жар, чуть ли не огонь. Это ощущение постепенно теряло силу, но сосредоточиться мне все еще было трудно. Дидакт передо мной был как в тумане, он стал чуть ли не тенью.

Я попытался выйти на мою анциллу. Она возникла в красно-голубом свечении, подрагивая так, что смещалась в своем положении.

– Получилось? – спросил я. – Я себя неважно чувствую. Анцилла словно сломалась, отключилась…

– Не получилось, – сказал Дидакт, убирая руку.

Прошло всего несколько минут. – Манипуляру не по силам эти знания. Я должен был сообразить. Воспринять столько может только первая форма.

– Тогда что я могу сделать? Что мне остается?

Дидакт ответил не сразу.

– Проведай людей, – сказал он наконец. – Мы скоро отправляемся в путь.

Люди в своей каюте то ли спали, то ли погрузились в гейс Библиотекаря – этого определить я не мог. Их глаза были закрыты, и они лежали, свернувшись калачиком и прижавшись друг к другу. Я решил не трогать их. Судя по моему собственному недавнему опыту, обрушение на них такого объема информации и с такой скоростью как внутри, так и снаружи было жестоко.

Я не знал, сохранят ли они здравомыслие, смогут ли стать хотя бы отдаленно такими, какими были прежде.

Остаточная боль от неудавшейся передачи делала меня несчастным. Даже броня не могла сразу рассеять ее. Хуже того, анцилла нательной брони противилась перегрузке. Пока она, казалось, винила меня, а не собственную жажду знаний. Я реально ощущал ее неровные неодобрительные пульсации.

Я лег рядом с людьми, потом перекатился по палубе, сжимая руками шлем и скрежеща зубами.

Райзер встал надо мной, прощебетал сочувственно.

– Он сделал тебе больно, этот человекоубийца? – спросил он. В нескольких шагах за его спиной маячил Чакас, его лицо было бледным, болезненным.

Они меняются, а я – нет.

– Нет, – ответил я, мои мысли постепенно стали проясняться, а пульсации в голове затихать. – Он просил о помощи. Предложил мне свою… подготовку, свое знание войны, личную историю.

Я максимально, насколько это было возможно, упростил концепцию.