Для нужд севера требовались крепкие корабли малого промыслового размера. Массово.

Понятное дело, что на севере имелась своя собственная школа судостроения, доставшаяся ему в наследство со времен викингов. Но эта школа делала так называемые вязанные корабли. Когда сначала сшивалась обшивка корпуса досками внахлест, а потом в нее вставляли в распорку силовые элементы.

При всех бонусах этой школы у нее имелась неисправимая беда – низкая прочность[48] и скромная живучесть кораблей. Особенно сшитых по-поморски, молодыми корнями ели, вместо металлических креплений.

Поморские корабли отличались относительной дешевизной и простотой изготовления, но служили очень недолго. Буквально несколько лет. А малые так и вообще – строились по весне, а осенью нередко распускались на дрова. Да и лес на них как правило толком не сушили, что только все усугубляло…

Такая себе вполне гармоничная экосистема.

Пока она живет изолированно – ничего, терпимо. Но конкурировать ни с чем более-менее современным, разумеется, она не могла. Андрею же требовалось совсем иное…

Перед началом крестового похода он сумел не только разработать, но и изготовить увеличенный вариант тульского ушкуя. Длинной 25 метров, шириной 6 при общим водоизмещении около 60 тонн.

Кораблик отличал дубовый силовой набор. Достаточно прогрессивный, так как имел массу всякого рода распорок и подкреплений, вошедших в практику только в конце XVIII века. Что позволяло принципиально усилить прочность и жесткость корпуса без перехода на металлоконструкции.

Обшивка шла в стык брусом из хвойных пород дерева. И крепилась заклепками, стягиваясь между собой дополнительно скобами, дабы уменьшить течи. Тщательно конопатилось. А потом покрывалось толстым слоем ядовитой краской, сделанной на основе мышьяка – для защиты от обрастания. Той самой знаменитой парижской зеленью, которую в этом варианте реальности называли тульской.

Корабль имел сплошную палубу и более-менее крупные кормовую и небольшую носовую надстройки. В первой размещалась каюта экипажа. Общая. Во второй – камбуз с небольшой железной печкой. Перед носовой надстройкой также находился гальюн.

Пост управления – мостик – находился на кормовой надстройке и оснащался штурвалом. Для XVI века – довольно прогрессивный шаг. Особенно на севере с его страстью к архаике.

На двух мачтах этот кораблик нес пару бермудских парусов, а горизонтальный бушприт позволял при случае поднимать два кливера и один большой стаксель. Такое парусное вооружение было продиктовано необходимостью сохранения хода и управляемости даже при минимальной команде.

Ну и прочие прелести имелись. Среди прочих особенно выделяли ручную помпу для откачки воды и ворот для выбора якоря или сети.