– Что еще за метафоры такие?!

– Точно передающие суть содеянного вами! – рявкнул в ответ Сапрыкин. – Допустим, они жили сами по себе. Не участвовали в становлении общины. Кому они мешали при этом?!

– Ты хоть знаешь, что девка их оказалась американкой, а другой итальянец?

– И что с того, объясни, дубина?! Ты вообще кореец!

– Эй! – нахмурился Цой. – Я русский кореец!

– А Ермалавичюс литовцем был!

– Ну, так он русский литовец…

– А у Самсонова кто-то из предков немцы!

– Ну, так они поволжские немцы…

– А мой друг детства – Казимир Гжель, на четверть поляк, на четверть белорус и дальше не то чех, не то словак… Да, черт возьми, мне было все равно! Он был моим другом! А национальность другого человека меня могла интересовать лишь в том контексте, насколько разнообразили наш мир их культурные особенности, народные предания, национальные блюда и как необычно может звучать на их языке колыбельная, что они поют своим детям, черт вас всех дери!

– Да, да, – покачал головой Жаров. – Все так, Анатольевич. Только ты забыл еще кое-что. А насколько сильна в той или иной нации ненависть к нам, к России, к нашей истории? И кто из них мечтал, чтобы мы перестали существовать? Чтобы мы были истреблены!"

"– Бандитские кланы… – кивнул в ответ Сапрыкин. – Бандитские кланы управляли этим миром, деля его на зоны влияния, контроля и власти. И играли в свои властные игры. Но чтобы властвовать, надо разделять. На эти самые зоны влияния. На разные религии, и чем больше их будет, тем тупей и управляемей будут жалкие ничтожные массы людей. На разные трактовки истории. На заунывные гимны. На веру в то, что именно его флаг более велик, чем у других. Что его футбольная команда более божественна, чем другие. Что его вода мокрее, небо синее, солнце ярче, а дерьмо ароматнее! А еще нам при этом постоянно твердили, что они там все плохие и ужасные. И им тоже постоянно твердили, что мы плохие и ужасные. Незаметно подменяли в людях светлую и созидательную любовь к своей родине и к своему народу на темную и разрушительную ненависть к другим. Незаметно замещали благородный патриотизм на мерзкий шовинизм. Это упрощает задачу. Так легче убедить любого из нас или из них нажать на кнопку, когда такой приказ поступит. Легче убедить пилота сбросить бомбу. Легче убедить солдата, что он настоящий герой, если посыпает город шквальным артиллерийским огнем. Ведь в этом городе ДРУГИЕ! Легче убедить террориста взорвать станцию метро. Ведь там, на этой станции, спешат по своим делам ДРУГИЕ! Плохие и ужасные!

– О, старая песня, – презрительно махнул рукой Жаров. – И мы ее знаем. Это все гнусные политики. Это все они, суки такие, затеяли. А простые люди ни при чем. Простые люди все хорошие. Это политики плохие. Ага.