"

"Пока стражник открывал дверь, Лахлан изучал носки своих слишком тесных грубых кожаных башмаков, которые позаимствовал вместе с сутаной и которые будет счастлив вернуть – опять же вместе с сутаной – священнику, когда тот проспится после основательной пьянки. Слава богу, стражники не видят его лицо: его радость была почти осязаема, так что не скрыть.

Вот оно! Момент, которого он так ждал, главный день двух с лишним лет убийственного промедления, пока он дожидался, когда сможет вызволить Беллу из того ада, в который сам и вверг.

Пусть невольно, но тем не менее виноват он, потому что опять допустил ту же ошибку: спасая от ловушки своих людей, привел солдат Росса к тем, кого обязан был защищать.

Лахлан был растерян, зол, пытался успокоить бурю незнакомых доселе чувств, которая бушевала в нем, остудить кипевшую кровь, забыть тот поцелуй, который лишил его остатков самообладания. Иисусе, еще миг – и он мог бы взять ее прямо там, возле двери часовни.

Она имела право его остановить, дать пощечину, и все равно мысль, что его отвергли, засела занозой в сердце. Что такого было в графине, если он дал волю самой темной стороне своего нрава? Почему так рвался ее оскорбить, когда она над ним насмехалась?

То, что произошло между ними, заняло все его мысли, вот и проглядел опасность.

Из-за того, что позволил зову плоти взять над ним верх, он не выполнил свой долг, и те, кого поклялся защищать, попали в плен. Лахлан знал: Белла, как и другие, думает, что он их предал, – но хоть это и не так, виноват тем не менее он.

Дверь распахнулась.

Лахлан мысленно поклялся держать себя в руках, но ничто не могло подготовить его к тому, что он увидел через два года: это было как удар в солнечное сплетение.

У него даже ноги подкосились, но он успел овладеть собой. О господи, даже от ударов мечом в грудь ноги и то держали крепче.

Белла стояла спиной к нему в дальнем углу каморки – черный силуэт на фоне окна, за которым угасал день. В памяти Лахлана это была высокая статная женщина, поэтому оказалось странно видеть, какая она на самом деле маленькая и хрупкая: худая спина, узкие, как у ребенка, плечи.

Она чуть повела головой на звук открываемой двери, но не обернулась и не заговорила. Холодная сдержанность этого жеста заставила шевельнуться в нем некое чувство, о существовании которого он не знал.

Страх, понял Лахлан. Глубоко сидевший в его душе страх, что они могли сломить ее дух и яростную гордость, которые порой приводили его в бешенство, зато делали Беллу ни на кого не похожей.

– Священник, миледи, – объявил стражник и, дождавшись, пока она кивнет, вышел, притворив за собой дверь.

Лахлан остался наедине с узницей. Наконец-то после долгих месяцев она была так близко, что, казалось, протяни руку – и коснешься.