Кощеев не останавливается на взгляде, его рука ложиться на мой живот, притягивая к себе, опаляя жаром кожу, заставляя вздрагивать и кусать губы.

— Отпусти, — стараюсь звучать жестко, но сама понимаю, что произношу с придыханием. Держать защиту, когда он так касается, когда скользит кончиками пальцев по коже, выписывая неизвестные узоры на животе, ласкает дыханием затылок, как будто наперед зная все мои тайные кнопки, невозможно.

Наши глаза прожигают друг друга в отражении зеркала. Доберман наклоняется, касается губами шеи, слегка прикусывает кожу, высекая искры желания из моего тела.

Ноги дрожат, хочется откинуть голову, подставить под поцелуи шею, позволить большее, полностью отдаться в его власть.

«Нужно это прекратить! Немедленно!»

— Пусти, — шепчу тихо.

— Зачем? — не отводя взгляд, спрашивает он. Его рука ползет вверх, обхватывает левую грудь снизу, большой палец медленно проходиться по соску туда-сюда, поглаживает сквозь тонкую преграду.

— Чё-ёерт, — шиплю, не в силах оторвать взгляд.

Он ухмыляется. И мне не нравится эта его улыбка. Как будто шлюху ласкает. И я в одночастье вижу себя именно шлюхой: в порочном нижнем белье, в зеркале, словно в витрине борделя с клиентом за спиной.

"

"«Мерзость».

Наверное, что-то в моем взгляде слишком отчетливо звучит и вибрирует. Кощеев хмуриться, убирает руки.

А мне становиться без них плохо, физически. Хочется вернуть их на прежнее место, но я держусь. Хватаю юбку, отвожу глаза от нашего отражения.

— Долго вы здесь еще будете торчать, Кирилл Константинович? Если хотели меня унизить — у вас это замечательно получилось. Спасибо, что в очередной раз поглумились и показали свое отношение. — Застегнув крохотную пуговку на юбке, потянулась за блузой.

 — Но только я не шлюха, в отличии от того, что вы обо мне думаете. То, что произошло ночью — было огромной ошибкой, о которой я очень сожалею! Да, я не отрицаю, что меня тянет к вам в определённом смысле, — запнулась, говорить вот так, открыто, тяжело. — Но только это не дает вам право вот так… — голос дрогнул и стало понятно, что пора бежать, а то еще чуть-чуть и я разревусь, как последняя истеричка. Мне было обидно, от того, что именно этот козёл привлекал и притягивал, обидно, что тело горело от неудовлетворенности и жаждало его прикосновений, обидно, что меня, девственницу считали потаскухой.  — Не дает вам право врываться и нагло меня лапать, вот! А теперь, пропустите меня, будьте добры!

Глава 7.5

Кир—Обращайся, — как будто она в самом деле думала, что меня эта детская отповедь смутит! Ну глупая, как вчера родилась. Глаза какие грозные! Только вот торфяником тлеет прикрытый негодованием недавний огонь.

«Я все вижу, Яда. И то, что ты так отчаянно демонстрируешь, и то, что скрываешь тоже. Все равно вижу».