Вспомнив, что ее обещание произвело такое сильное впечатление на африканцев, она признала, что в словах Сары есть логика. Но теперь было уже поздно. Слова уже были сказаны. Обещание уже было дано.

— Я не поеду с вами, — стояла на своем Анна.

Целую минуту Сара пристально смотрела Анне в глаза, ожидая, что девушка сдастся. Но Анна была непоколебима. Наконец Сара спросила, согласится ли отец ребенка на то, чтобы вся семья поехала в больницу на «лендровере». Мужчина немедленно отклонил ее предложение, заявив через старика, что хочет, чтобы другая белая леди заботилась о его ребенке — здесь, в доме его предков.

Повисла напряженная тишина. Ее нарушало только хныканье ребенка. Где-то лаяла собака, смеялась женщина.

Сара развернулась и ушла. Несколько мгновений спустя Анна услышала, как заработал мотор «лендровера». Она поняла, насколько Сара рассердилась на нее, по тому, как взревел двигатель и как быстро этот звук затих вдали.

В воцарившейся тишине Анна снова сосредоточилась на ребенке, совершая привычные, механические движения. Она уже не была возбуждена, не гордилась собой. Она испытывала лишь беспокойство и страх.

Беспокойство по поводу того, что ждет ее в Лангали. И страх перед тем, что может ожидать ее здесь, на этом хуторе в буше, если она позволит ребенку умереть.

Незадолго до рассвета наступил кризис — момент, когда организм проходит решающее испытание, и человек живет дальше или засыпает вечным сном. Анна держала ребенка на руках, страстно желая, чтобы он боролся, чтобы преодолел кризис. Она пыталась не обращать внимания на направленные на нее взгляды, прекрасно понимая: африканцы считают, что она использует волшебство, чтобы одолеть болезнь.

«И в некотором смысле, — подумала Анна, — они правы». Она оказалась здесь — в Африке, в этой хижине, — лишь потому, что Господь призвал ее выполнять миссию любви. Конечно, сила любви творит чудеса. И она могла воспользоваться ее могуществом…"

"Она сосредоточилась на любви. Любви Божьей. Любви родительской. И своей собственной любви. Она черпала любовь из запасов своей души, направляла ее в поры младенца. Отчаянно, решительно.

И, как ни странно, у нее получилось. Вялые пальчики медленно сжались в кулачки.

Пересохший ротик раскрылся, чтобы принять немного жидкости. Младенец сделал три или четыре жадных глотка. Затем трепещущие веки успокоились и замерли. Дыхание стало ровным. И пришел сон. Не смерть, но отдых. Возвращение.

Анна подняла голову и встретилась взглядом с матерью ребенка. Ни одна из них не произнесла ни слова, но они разом облегченно вздохнули. Отец вскочил на ноги и шагнул вперед. Слезы текли по его лицу, когда он заговорил с Анной, его голос срывался от переполнявших его чувств. Старик переводил.