Она задумчиво изучила треугольники тостов и апельсиновый джем и решила, что они вполне безопасны. И неочищенные бананы — тоже.

Откинувшись на спинку гладкого кожаного сиденья, Анна завтракала, любуясь проносящимся мимо деревенским пейзажем. Поев, она сунула руку в сумочку и вытащила оттуда свернутые в трубку бумаги. Развернула их на столе: множество страниц с загнутыми уголками, пожелтевших от времени. Каждая была исписана синими чернилами; надписи были сделаны наклонным почерком, часто встречались эскизы, карты и диаграммы.

Анна начала просматривать письма, выхватывая взглядом знакомые фразы, — фрагменты мира, который захватил ее воображение почти десять лет тому назад. Ей только исполнилось шестнадцать, когда она впервые обнаружила письма своей тети в дальнем углу чердака. Истории из жизни медсестры в джунглях Танганьики очаровали ее буквально с первой фразы. Как же отчаянно ей хотелось оказаться в таком месте — еще не тронутом цивилизацией, где за окнами спальни бродят леопарды, где воины кочевого племени приходят к лекарю, чтобы он перевязал раны, полученные во время сражений, где срочные операции проводятся при свете керосиновых ламп!

Анна отодвинула прочитанные страницы. Последняя бумага в связке была не написанным от руки письмом, а извещением Управления внутренней миссии Танганьики, напечатанным на бланке. Это было официальное уведомление о внезапной смерти Элайзы Твейт от церебральной малярии. Документ был датирован шестнадцатым ноября 1937 года. Анна держала бумагу в руке. По спине у нее пробежали мурашки — в точности как тогда, когда она впервые прочитала это уведомление. 1937 год…

Год ее рождения.

Анна закрыла глаза. Она снова оказалась на пыльном чердаке, где присела у ящика со стопкой писем. Слышала, как глухо бьется ее сердце, как в легкие поступает воздух и снова выходит из них… Медленно, постепенно она осознавала, что для нее это не просто письма. Она почувствовала чье-то тепло, совсем рядом. Молчаливое, но родное.

И тут неожиданно, как откровение, возникла уверенность в том, что она последует по стопам Элайзы. На своих плечах она ощутила накидку — одну из тех, которые принадлежали женщине, чья жизнь закончилась, в то время как ее собственная только начиналась.

— Я пойду, — прошептала она в тишину. — Возьмите меня с собой…

И когда эти слова сорвались с ее языка, ей показалось, что теплота сомкнулась вокруг нее, окутала ее. Она попыталась представить себе то существо, к которому обращалась. Бога из писем Элайзы, того, кто призвал ее на поле деятельности.

Небесного Отца. Царя царей. Бога богов…

Из глубин ее памяти легко всплыли фразы, осевшие там в результате бесчисленных церковных служб во время учебы в школе. Но образ, возникший в голове Анны, был образом женщины.