Она производила странное впечатление: высокая и худая, в запыленной, в пятнах пота одежде цвета хаки. От женщин в толпе ее отличало то, что на ней были брюки, схваченные в талии широким кожаным патронташем. Она стояла не шевелясь, устремив вперед безучастный взгляд.

Епископ продолжил чтение. Закончив, он объявил, что хор споет гимн, и нарочито повернулся лицом к певцами, надеясь привлечь внимание толпы, однако краем глаза продолжал напряженно наблюдать за женщиной, все еще молча стоявшей перед гробами…

— О Иегова, через волны, чрез пустыни нас веди… — прозвучали первые строки гимна: сильные, четкие голоса соединяли многочисленные созвучия в единую, сложную гармонию.

— Манной с неба, манной с неба слабых нас, Господь, питай…

Во время последней строфы гимна епископ сделал знак своему помощнику. Тут же из толпы вышла девочка, которую подталкивала жена одного из миссионеров. На девочке было тщательно выглаженное синее платье с широкой юбкой, затруднявшей ходьбу. Девочка шла, наклонив голову так, что темные волосы падали вперед и закрывали ее лицо. В руках она бережно держала два букетика, составленные из диких орхидей, подсолнечников, каких-то веточек и трав, — явно ее собственные творения.

Когда маленькая фигурка приблизилась к гробам, какая-то африканка, стоявшая ближе к краю толпы, громко запричитала, к ней присоединились другие женщины, и скоро их крики заглушили пение. Создавалось впечатление, что до сих пор похороны принадлежали епископу и священникам, но стоило ребенку подойти к гробам родителей, как в толпе всколыхнулось чувство общей боли, которая не могла никому принадлежать и которую нельзя было сдержать и уместить в рамки литургии. Над толпой вскипало горе, глубокое и кровоточащее.

Кейт остановилась между двумя деревянными ящиками и положила один букетик на гроб отца, поместив его в самом центре крышки. Затем она повернулась ко второму гробу — тому, в котором покоилось тело ее матери. Она смотрела на деревянные доски, пытаясь проникнуть сквозь них взглядом. «Открыты ли глаза? — подумала Кейт. — Или закрыты, словно во сне…»"

"Ей не разрешили увидеть тела. Ей сказали, что она еще слишком мала для этого. Никто не проговорился, что тела порублены мачете, но Кейт и так об этом знала.

«Даже лица?» — хотелось ей спросить.

Но, похоже, никто не ожидал, что она заговорит. Все хотели, чтобы она плакала, спала, ела, глотала таблетки. Что угодно, но только чтобы не задавала вопросов.

— Просто счастье, что тебя там не было, — говорили ей. — Слава Богу, что ты была здесь, в интернате. Страшно подумать, что могло бы случиться…

Из толпы выскочил журналист с камерой и присел на корточки, чтобы поймать тот момент, когда девочка положит второй букетик.