— Глупая! Жребий говорит — он люб…

— Не слышу! Не хочу ничего знать!

— Но ведь все хорошо…

— Не хочу знать! — кричала Ежинка так отчаянно, будто сердце ее разрывается надвое. В ярости накинулась она на Снеженику, отняла у нее монету и, не глядя, подкинула вверх.

— А тебя ОН любит?! — выкрикнула она. — Любит?! Орел — значит, да!

Монета, звякнув, укатилась в темный угол, и Снеженика, онемевшая, не спешила ее подобрать.

— Что ж ты не идешь, не узнаешь? — крикнула Ежинка, натягивая на плечи песцовую накидку. — Глупая трусливая и шкодливая девчонка! Король и принц добры к тебе; от твоего выбора сейчас зависит судьба всего королевства, а ты продолжаешь капризничать, как грудное дитя! Топаешь ножками, хнычешь… и все вокруг вынуждены что-то выдумывать, чтоб сохранить твою жизнь! Зато чужие судьбы для тебя мелочь и шутка, так?

— Я не… — пробормотала Снеженика. Глаза ее налились слезами, но Ежинке ее было не жаль.

— Отойди-ка, — резко велела она, вздернув аккуратно причесанную головку и оправив меха на плечах. — Мне некогда слушать свои детские глупости. Я пойду и сделаю все, чтоб поддержать Короля!

На ее ножках были надеты те самые шелковые туфельки, что привез Демьен. На руках — защитные перчатки. Плечи ее одевал мех белых песцов. На щеках — румяна. Вероятно, даже старик — Зима не узнал девушку, спешащую к нему из темного домика Ежинки, под тяжелыми еловыми лапами…

Как не узнала ее и Осень.

Грязная, растрепанная, она стояла на белоснежной границе с Зимой, и с ужасом смотрела на приближающуюся Ежинку.

— Это что, — прошептала она, отшатнувшись от ряженной, — это ты мне не врал?!..

Краем глаза Ежинка увидела стоящих поодаль Короля и Принца — они словно не смели вмешиваться в спор бессмертных и держались поодаль. Взгляд Демьена словно ожег девушку, и она вспомнила — «никаких клятв!». Но Ежинка тотчас отвела взгляд, чтобы не выдать себя, и уверенней подняла голову.

— Он вам не врал, — твердо ответила Ежинка, встав рядом со стариком-Зимой. Она уверенно положила свою ручку в белоснежной перчатке поверх его темных узловатых пальцев, и Осень задрожала, отступив на шаг от белоснежного покрывала, в темную грязную лужу, оскальзываясь на глинистой тропинке, размокшей от осеннего дождя. — Я — невеста его. Я согласна разделить с ним вечность. Двое — больше, чем один. Так что вы проиграли.

Старик Зима выглядел не очень; Ежинка чувствовала, как его пальцы дрожали под ее рукой, и песцы, жалобно воя, обложили его ноги, чтобы как-то поддержать. Но этого было мало. Зима слабел; и только слабая надежда на то, что обман удастся, придавал ему сил.

— Девочка, — оскалилась Осень, рассматривая нарядную Ежинку, — тебе-то это зачем? На тебя посмотреть — ты привыкла пальцами жемчуг полировать.