Тихо откланявшись, он вернулся к столбу с зарядными устройствами, без труда обнаружив его по конусу белого света в темноте. Скоро начнет светать, но «Обетованный» засыпать и не думал. Гуров не мог сказать себе, понравилось ли ему здесь. Что-то упрямо подсказывало полковнику, что, если бы видавшая многое Капитолина Сергеевна увидела эти посиделки у искусственного костра, она бы сказала «не верю». Так и Станиславский бы сказал, а Мария, жена Гурова, так и просто, почувствовав фальшь с первых нот ночной симфонии «Обетованного», вызвала бы такси и уехала за любые деньги.

Актеры, сделавшие притворство своим ремеслом, тоньше других чувствуют ложь. Художники посвящают жизнь тому, чтобы украсить реальность. Передать ее не такой, какая она есть, а какой она предстает им самим, сквозь призму собственного чуткого, болезненно обостренного восприятия. И воображения порой, чего греха таить. Он, Гуров, оперативник. Он привык укладывать факты в обойму. Просто и четко, ведь если хотя бы каплю добавить в этом деле от себя, дело не распутается. Пистолет не выстрелит. Съехавшиеся сюда люди, поющие и танцующие, спящие и занимающиеся любовью в палатках среди сосен, жили иллюзиями. Каждый из них бежал от чего-то. От скучного настоящего, страшного прошлого или предсказанного будущего. Черпали силу и вдохновение в белой искре творчества Аджея и раздували из нее каждый свой пожар, отношения к которому Полонский не имел ровным счетом никакого. Здесь бросали пить и украдкой подливали в минеральную воду водку. Здесь воспевали дружбу и поддержку слабым, при этом смеясь над беззащитными и списывая со счетов, забывая людей, помощь которым вставала слишком дорого. За что в этом мире, странном, трезвом и пребывающем в грезах одновременно, мире, в котором два плюс два равно столько, сколько видит художник — могут убить, замуровав в стену заживо? От мысли о том, что убийца, способный на подобное, разгуливает сейчас на свободе, Гурову стало зябко, и краски чужого праздника будто померкли. В конце концов, что у него, Гурова, есть? Лишь тень. Призрачная идея о том, что убийство — эмоционально. Тот, кто поместил живого человека в стену и замуровал в ней, был настойчив, упрям, решителен и зол. Ни секунды не сомневался в своем праве так расправиться с чужой жизнью. Не сомневался в том, что человек, ставший через семь лет мумией под живописным полотном Аджея Полонского, заслужил свою участь.

Раздался свист. Потом над головой Гурова с оглушительным грохотом что-то взорвалось, и деревья вокруг на долгое мгновение вспыхнули ярко-алым, перекрывая остальные цвета ночи. Шум толпы, приветствующей начало большого фейерверка, сотряс сосновый бор. Громче прежнего, будто из всех динамиков разом, полилась музыка.