Я взяла стул и поставила его перед гардеробом Синклера. Шкаф был встроен в альков у камина, и свободное пространство наверху было отведено под чемоданы и старую одежду. Я залезла на стул, раскрыла дверцы и увидела сложенные ровной стопкой книги, какие-то журналы по автоспорту, ракетку для сквоша и пару ласт. Из большой, перевязанной бечевкой картонки сильно несло запахом нафталина. Я потянулась к ней и случайно задела локтем лежавшие рядом книги, которые с грохотом посыпались вниз. Не в силах ничего поделать, я молча стояла на стуле, испуганно созерцая, как они падают на пол.

Чертыхнувшись, я все же стащила коробку, положила на кровать и наклонилась, чтобы собрать книги. В беспорядочной куче я разглядела учебники, энциклопедический словарь, «Пти Ларусс», жизнеописание Микеланджело, а под ними...

Это была толстая тяжелая книга, в ярко-красном сафьяновом переплете, украшенная личным гербом и титулом, тисненным на малиновом корешке. «История живой природы» в двух томах.

Я увидела эту книгу, и сразу нахлынули воспоминания. Мне было шесть лет, когда отец торжественно доставил ее в «Элви» после удачного набега на букинистический магазин мистера Макфри в Кепл-Бридж. Мистер Макфри давно умер, а его магазин превратился в табачную лавку, но в те дни папа мог часами беседовать с букинистом, веселым эксцентричным чудаком, который, не обращая внимания на пыль и грязь, часами самозабвенно копался среди бесчисленных полок, уставленных ветхими томами.

На «Историю живой природы» Голдсмита отец наткнулся случайно и с триумфом принес ее домой, гордый тем, что книга была не только огромной редкостью, но к тому же имела владельческий переплет с обозначением благородного имени прежнего хозяина, что делало ее ценной вдвойне. Желая поделиться радостью, он сразу принес раритет в детскую, чтобы показать нам с Синклером. Моя реакция, вероятно, его разочаровала. Я погладила красивый переплет, взглянула на две-три иллюстрации с изображением азиатских слонов и вернулась к неразгаданной головоломке.

Но Синклер буквально впился глазами в книгу. В ней ему нравилось все: старинный шрифт, желтые страницы, гравюры, детали крошечных чертежей. Он влюбился в запах старого тяжелого фолианта и мраморной бумаги форзацев.

Пополнение библиотеки отца столь ценным экземпляром потребовало церемониального оформления. Вскоре появился собственноручно нарисованный им экслибрис в виде его инициалов, увитых декоративной растительностью, который был осторожно перенесен на мраморный форзац Голдсмита. Мы с Синклером в благоговейном молчании наблюдали за этой операцией. Когда она была благополучно завершена, я облегченно перевела дух, страшно гордая тем неоспоримым фактом, что отныне книга принадлежит моему отцу.