Но узнать хотелось: штафирка-профессор в такие вещи, изволите ли видеть, посвящен, а от офицера Отдельного корпуса почему-то скрыли…

Естественно, никак нельзя было спрашивать прямо: а о чем это вы, сударь, речь ведете? Ну, в конце концов, жандармом Бестужев был опытным…

С самым спокойным выражением лица, не выказав ни малейшего удивления, он, в свою очередь, спросил непринужденно:

— Судя по слову «тоже», вас самого уже уговорили вступить в Специальный комитет?

— Уговаривали, и настойчиво. Опасаюсь, что уговоры продолжатся, если дело завершится успешно.

Но что-то не лежит у меня душа к этому новообразованному учреждению.

— Почему это? — спросил Бестужев с видом крайнего простодушия. — Дело, в конце концов, государственное… Не выпить ли нам еще, по стопочке?

Профессора определенно распирали некие эмоции. И после очередной чарочки, воинственно выставив растрепавшуюся бороду, выпалил:"

"— Извините-с, Алексей Воинович! Вы вольны поступать как вам вздумается, в жизни никому судьей не был, но что до моей скромной персоны — позвольте уж оставаться в границах давно для себя очерченных моральных принципов.

Проще говоря, пачкаться об этот комитет не желаю.

— Отчего же так сурово? — спросил Бестужев, изображая крайнее удивление. — Согласились же вы поехать с нами в Вену для научной, так сказать, поддержки, вот и в Париж едете… Участвуете в поисках, уж не отрицайте, самым активным образом.

— Вот именно! — сварливо сказал Бахметов. — И далее намерен участвовать. Вы совершенно правы — поиски господина инженера Штепанека и покупка у него аппарата — дело и в самом деле, простите уж за скверный каламбур, государственное.

Однако, будучи, так сказать, призван в ряды и поставлен под знамена, я не в полной мере себе представлял ситуацию. Не знал всего. Спасибо, нашлись умные люди, объяснили, предложение сделали заманчивейшее, оклад жалованья по Специальному комитету, право же, баснословен…

— За чем же дело стало? — Бестужев осторожно заводил собеседника. — Приличный оклад, государственное дело…

— Можно попросту, Алексей Воинович? Мы же сейчас, я так понимаю, беседуем совершенно приватно… Неужели вы настолько уж циничны? Безбрежно?

— Я? — пожал плечами чуточку сбитый с толку Бестужев.

 — Ну, не сказал бы… Так, самую чуточку. Все мы, что там лукавить, легким цинизмом отличаемся, да и профессия моя заключается отнюдь не в воспитании благородных девиц из Смольного института. Но вот безбрежным циником, простите, я бы себя ни за что не назвал.

— Хотите сказать, что не дали еще согласия?

— Представьте, не дал, — сказал Бестужев.