– А давно Загорскому ослабили режим? – спросила Энджи у своей спутницы, когда за ними с лязгом захлопнулась вторая электронная дверь. На поясе охранницы звенели ключи. Флуоресцентные лампы на потолке длинного коридора слегка рябили.

– Уже четыре года как, – отозвалась та. – За образцовое поведение. Учит других столярному и швейному делу. Заключенные ведь сами себя обшивают – шьют тюремную одежду, а еще джинсы и белье для компаний, у которых контракт с нашей тюрьмой.

За очередной электронной дверью оказалась общая зона для посещений, напоминающая кафетерий: ярко-синие круглые столы, привинченные к полу, а к ним привинчены круглые сиденья – где по два, где по четыре.

Кое-где сидели заключенные со своими посетителями. Охрана наблюдала за ними из-за двустороннего зеркала в смежном помещении.

– Вон он, – охранница указала на крупного человека, одиноко сидевшего спиной к дверям. Он был в фуфайке и свободных штанах. Широкая спина, толстая шея. Бритая голова.

Переполняемая адреналином, Энджи поблагодарила свою провожатую. Охранница вышла, и электронная дверь за ней закрылась.

На ходу Энджи перекинула волосы вперед, закрыв карточку посетителя.

– Семен Загорский? – спросила она, остановившись за спиной заключенного.

Здоровяк повернулся и поднял голову. Ярко-голубые глаза встретились со взглядом Энджи, и внутри ее беззвучным взрывом разлетелось узнавание. У Загорского дернулось лицо, словно от удара током.

«Это он. Точно он. Человек, который подарил мне кроссовки в коробке с широкой лентой!» Глядя в ярко-голубые глаза, Энджи будто услышала голос – глубокий, звучный, раздавшийся из забытого прошлого, словно железная дверь, отгородившая ее детские секреты в тайном подземелье, только что приоткрылась на щелочку: «Эти Миле, а эти Роксане!»

Она не сомневалась, что Семен Загорский тоже видит сейчас призрак из прошлого, совсем как Майло Белкин.

Голубые глаза не отрывались от лица Энджи, а она медленно обошла стол и присела напротив, молча глядя на заключенного. Обрывки воспоминаний, как маленькие цветные бусинки, выстраивались в дорожки и оживляли давно бездействовавшие нейронные связи, складываясь в картины, в сцены, в звуки. Кедровая роща.

Кусты ежевики со спелыми, сочными ягодами, вкус – кисло-сладкий взрыв во рту. Трель детского смеха, вспугнувшая птиц в густых кронах. Олень, смотревший на них, пока они собирали ягоды и маленькие желтые цветы. Блеск сверкающей морской глади за деревьями. Темная комната с решеткой на высоком окне. Женщина без лица, с длинными темными волнистыми волосами, от которой пахло травой и яблоками. Мама. Ее тихий плач… Сердце сделало перебой и забилось часто-часто, но Энджи невозмутимо разглядывала Загорского.