Не успеваю отдышаться, как он вновь меня целует, вцепившись одной рукой в волосы, а другой решительно раздвигая ноги.

Ласки его на грани грубости: поцелуи агрессивные, несдержанные, отчаянные и походят на укусы, но я рада им. Я, как и Мирон Львович, на пределе. Нас захватило черное пламя безумия, и мы оба нуждаемся в неистовой близости. Мы аморальные и бесстыдные звери, сорвавшиеся с цепей.

И не думаю я сейчас о высокой зарплате, об Анжеле или о сделке с Мироном Львовичем. Нет во мне и проблеска разума, лишь ревущий и ослепляющий огонь, и он выжег во мне все мысли, сомнения и сожаление.

Мирон Львович подтаскивает к краю стола, не отрываясь от губ и расстегивает ширинку. Под мой глухой стон проводит пальцами по намокшей промежности и с давлением проходит по клитору, что вызывает во мне слабую судорогу тягучего удовольствия.

— Ах ты, маленькая шлюшка, потекла? — хрипло шепчет в ухо и касается ноющих и опухших складок, которым прилила кровь.

— Потекла, — честно сознаюсь и захлебываюсь в темном желании к беспринципным мерзавцу.

Мне жарко. Стаскиваю с себя топ, и Мирон Львович отстраняется на мгновение, чтобы потом вновь присосаться к шее.

Его руки скользят по телу, и мои стоны обращаются в тихий скулеж.

На выдохе целует, и вместе с уверенным толчком меня пронзает боль, что растекается из чрева по всему телу дрожью. Вскрикиваю, и Мирон Львович душит меня в объятиях, вжавшись в меня тазом. Меня распирает изнутри раскаленным железом и никуда не деться. На несколько секунд меня оглушает паникой, что брызжет из глаз слезами и вырывается изо рта обрывистыми и хриплыми вздохами.

Мирон Львович целует меня в жалобно мычащий рот и медленно ведет бедрами.

Стискиваю в пальцах лацканы его пиджака, вздрагивая от каждого его уверенного движения, которые отдаются между ног тупой болью. Я напугана и дезориентирована. Сладкое желание забивается решительными толчками, а жадные поцелуи отзываются стыдливыми охами."

"Отпрянув, всматривается в глаза и под мой испуганный писк прорывается в истерзанное лоно до основания. Глубоким и влажным поцелуем вновь пьянит меня болезненным и противоестественным вожделением. Задыхаюсь в стонах, а Мирон Львович, будто в слепой ненависти рвет меня на части смущением и сильными спазмами экстаза, что можно сравнить с жестокой пыткой.

Когда он с утробным и каким-то звериным рыком содрогается и выскальзывает из меня, чтобы через секунду окропить живот горячим семенем, я всхлипываю и в пьяных рыданиях падаю на спину, прикрыв лицо руками. Меня лишили невинности под красивой хрустальной люстрой на массивном и крепком столе из лакированного дуба, и я посмела получить удовольствие.