Даже Альфред отвлекся от своих схем и рассказал дурацкую байку про своего прадеда-алхимика, который якобы спрятал в стенах дома не то философский камень, не то запас взрывчатки для особо упрямых гостей. Мы с полчаса с серьезным видом простукивали стены.

Алина, разгоряченная вином и триумфом, стала невыносимо прекрасна. Ее смех звенел, сметая последние остатки напряженности. Она встала и с комичной серьезностью начала изображать походку Козина — эту важную, грузную поступь сильного мира сего, которая за секунду до смерти сменилась на беспомощное шлепанье. Потом она внезапно замолкла, ее лицо стало серьезным, и она посмотрела прямо на меня, пристально, почти пронзительно.

— А знаешь, ты сегодня там был… по-настоящему страшным. Леденящим душу. Таким… нечеловеческим. Как тот самый демон-мессия из «Легенды о Проклятом Мессии». Помнишь, в третьем сезоне, когда он приходит к королю-тирану? Холодный, абсолютный, неумолимый. И от этого… чертовски притягательным.

— Спасибо! — я усмехнулся и долил ей вина. — Хотя сравнивать меня с аниме-персонажем — это уже перебор.

— А что? Там правда круто снято! — парировала она, и ее глаза блестели.

В какой-то момент наши взгляды начали встречаться чаще и задерживаться друг на друге дольше, чем того требовали правила приличия или субординация в команде. Воздух между нами сгустился, стал упругим, заряженным. Запахло не вином и стейками, а сексом и влечением. Альфред, кашлянул, сделал вид, что у него заискрил терминал, и поспешно ретировался «проверить предохранители на щитке». Лия, зевнув с преувеличенной театральностью, заявила, что отходит ко сну, и удалилась в свою комнату с книгой по истории орхидей, но я успел поймать на ее лице легкую, почти что одобрительную улыбку."

"Мы остались одни. В полумраке гостиной, освещенной лишь дрожащим пламенем свечей в канделябре. Пустые бутылки и грязная посуда напоминали о прошедшем пиршестве. Пиршестве плоти и духа.

— Я… я не думала, что после такого… после крови, после смерти… вообще можно хотеть чего-то живого, теплого, — прошептала Алина, ее пальцы, теплые и мягкие, легли поверх моей руки, грубой и покрытой шрамами.

— Именно после такого и хочется, — мой голос прозвучал тише обычного. — Чтобы напомнить себе, ради чего все это. Не ради смерти. Ради жизни. Чтобы ощутить ее… вот так, на кончиках пальцев.

Больше слов не потребовалось. Ее губы нашли мои в полумраке. Это был не нежный поцелуй. Это было столкновение, жадное, соленое от слез и вина, полное непроизнесенных страхов и выплеснувшейся ярости жизни. Я поднял ее на руки — она была удивительно легкой — и понес в свою комнату, оставив за спиной призраков прошедшего дня.

* * *Солнце било в глаза словно лучом сконцентрированной ненависти, нацеленным именно мне в зрачки.