Сквозь приотворенную дверь видно сенную девку, что пела тихонько и неспешно расчесывала длинные волосы полоцкой княжны. Ей самой нравилось пропускать сквозь пальцы шелковые тяжелые волосы, чистые, пахнущие цветами и травами.

Рогнеда хотела встать, Владимир остановил ее жестом. Девка застыла, глядя на него выпученными в ужасе глазами. Прошлым летом он с Войданом и Тавром повстречали ее на лестнице, и то ли жареное мясо с перцем, то ли голова уже трещала от умных споров о том, как обустроить Русь, но Владимир перегнул ее прямо через перила, так что почти висела над мощенным камнем двором, задрал подол, насытил плоть, а потом не отказались и Войдан с Тавром. Но эта дурочка не ликует, что ей оказал честь великий князь с двумя воеводами, дрожмя дрожит, губы трясутся, будто по ним бьют пальцем.

– Приветствую тебя, Рогнеда, – сказал он медленно.

Она встретилась с ним взглядом, остатки крови покинули ее бледные щеки. В глазах метнулся страх.

– И я тебя, великий князь и повелитель…

Владимир смотрел в упор. В груди стало горячо, ощутил, как разгорается уголек гнева."

"– Тебе ничего не хочется мне сказать, Рогнеда?

Ее побелевшие губы дрогнули.

– О… чем?

– Ну, хотя бы о молодом боярине из Биармии, именуемой также землей Пермской.

Она вздрогнула всем телом. В глазах снова метнулся страх, перерос в панику.

– Что ты хочешь сказать, повелитель?

– Известно мне стало, что он бывал в твоих покоях. Тайно! А на той неделе замечен был, как спускался из окна по веревке. Но взять не сумели, больно ловок оказался.

Рогнеда молчала, глаза не покидали его лица. Затем она выпрямилась, волосы тяжелой волной струились по прямой спине. Грудь ее была все еще хороша, хотя уже родила ему троих сыновей и дочь. Мертвым голосом спросила:

– Когда мне на жертвенный костер?

Он смотрел в упор:

– Отваги тебе не занимать, знаю. Но что скажешь о нем?

– Он ускользнул, – ответила она, голос ее потеплел. – Что мне еще? Только бы он жил…

Сенная девка боялась шелохнуться. Веснушки на белом лице проступили ярко, целая россыпь. Ей тоже под нож жреца, если не привяжут к диким коням, не бросят в яму с голодными псами-людоедами.

Владимир пытался разжечь в себе гнев, но уголек погас, рассыпался теплой золой. Он был оскорблен, жестоко оскорблен, но почему-то не чувствовал оскорбления. Должен бросить ее под нож жреца, как бросал прочих неверных жен и наложниц, так от него ждут все: от бояр до последнего холопа, а он редко спорил со старым поконом, с Правдой, с обычаями чести…

– Пусть не страшится моего гнева, – ответил он. – Его дом и его земли уцелеют. Это я тебя мог принудить… но не он. Если допустила его к своему телу, то лишь по любви. Отпускаю я тебя, Рогнеда.

Ей показалось, что ослышалась. А девка превратилась в сплошной разинутый рот.