И вдруг как молния вспыхнула под опущенными веками. В коротком просветлении уловил суть триединства, сквозь зубы вырвался стон от страха потерять мысль, соскользнуть в пучину обыкновенности, будничности.

Трое в одном – это же он сам! Любой человек триедин, только сам этого не знает. Не зря же Троян сотворил человека из собственной крови? Потому человек таков. Забылась сама суть триединства, но объяснять продолжают, только уже по-иному. Человек не может без объяснений, даже неверных. Человек триедин, только не подозревает о своем триединстве. Живет одной сущностью, самой простой.

А те две тоже есть, недаром же он сейчас их начинает чувствовать! Недаром мучается, желает перейти на другую сущность, желает жить достойнее, по-другому…

Он подхватился с ложа, отшвырнув одеяло. Голая девка спала, подложив под щеку розовую ладошку. Колени подгребла к подбородку, скорчилась, как озябший щенок.

– Кавы с медом, – велел он негромко.

За дверью тут же затопали тяжелые шаги. Владимир узнал походку Кременя. Донесся глухой голос Сувора. Этот тоже спал чутко, а то и вовсе еще не спал.

Вскоре дверь распахнулась, Сувор внес корчагу с медом.

Владимир выхватил из его рук, торопливо отхлебнул. Густой пряный аромат ударил в ноздри. Настойка тоже хороша, очищает голову, дает крепость мышцам. Не так быстро и сильно, как кава, но Сувор иногда начинает варить какие-то травы, когда считает, что князь за-гнал себя до изнеможения.

– Но каву тоже свари, – предупредил он.

– Княже… ты уже почернел весь!

– Ничего, у Ящера отбелят.

Во дворе пьяный мужик с размаху въехал в навозную лужу. Поскользнулся, шлепнулся навзничь так, что во все стороны брызнула зеленая жижа.

Рассерженные мухи взвились сине-зеленым роем, тут же падали на него будто в отместку.

Владимир рассерженно отвернулся от окна. Здесь, в горнице, чисто и светло. За столом сидел Войдан, с удовольствием прихлебывал охлажденный мед, разбавлял квасом."

"– Каждый день, – сказал Владимир тоскливо, – клянусь себе… Клянусь, что начну жизнь по-другому! Сам знаю, что по-скотски живу, но превозмочь себя не могу. Все откладываю. Надеюсь, что-то повернет меня, заставит жить по-человечески… А кто? Я – великий князь.

Если и смогу принудить своих гридней, то кто принудит меня?

Войдан все прихлебывал, но глаза его заинтересованно следили за расстроенным князем.

– Откладываю и откладываю, – сказал Владимир тоскливо. – То с зимы собираюсь начать, то с лета… А жизнь идет. Я же будто и не жил по-людски, а все только собираюсь.

Войдан отставил кубок, вытер усы:

– А ты созрел, княже.

– Созрел? – спросил Владимир скорее удивленно, чем рассерженно. – Для чего созрел?

– Для новой жизни, как ты говоришь.

– Это я и сам знаю.