Вот и я не понимаю, за что мне пришлось тридцать лет в глуши прозябать? С изуродованным телом и лицом и с умершей в двадцать лет душой?

– А я, Катя? Что мне ждать?

– Уже ничего. Ты просто дослушаешь меня до конца. А потом будешь с этим жить, – Катя вдруг поняла, что и на самом деле не хочет больше ничего.

– Хорошо. Я только одно хочу знать, Катя. Наш ребенок жив?

– Я тогда очнулась оттого, что замерзла. Нет, не так. Я не смогу это объяснить: все тело горело, но капли ледяного дождя вызывали нестерпимую боль. Я не могла пошевелиться. Кажется, от каждого движения я вновь теряла сознание.

А когда приходила в себя, то опять приходила эта боль.

Мне повезло. Меня нашла женщина из деревни. Известная в округе целительница. Бог дал мне шанс. Он ведь меня еще и попытался сжечь, этот дядечка, – усмехнулась Катя. – Подумал, что я труп уже… Лица у меня не было, да и тело…

– А ребенок?

– Его нет, Матвей. Ничего не осталось. Только боль. Видишь, как я молодо выгляжу? Никто не знает, какой ценой…

– Катя, Катя… – Матвей только и мог, что качать головой. Он не замечал, что слезы текут по щекам и капают в пустой уже бокал.

Почти не видел сидевшей перед ним женщины, не видел официантку, тревожно поглядывавшую в их сторону. Он, бывший в Афгане, видевший, как умирают мальчишки, убивавший сам. Он, никогда не плакавший, плакал, не скрывая слез.

– Матвей, перестань, – Катя взяла его руки в свои. – Я жива и, видишь, даже красива, как никогда, – попыталась она шутить.

– Почему ты мне ничего не рассказала раньше? Ты могла…

– Нет, не могла! Ты любил другую, Матвей! Пойдем отсюда, – Катя встала и потянула его за рукав. Он отрицательно помотал головой.

– Останешься здесь? – Катя понимающе на него посмотрела.

 – Прощай! Навряд ли мы еще увидимся.

Роговцев смотрел на ее прямую спину. Как только она вышла из зала, кивком подозвал официантку.

– Водки. Много, – попросил он подошедшую девушку.

– А я вас узнала, – тихо сказала та. – Вы были здесь в день убийства фотографа. И эта дама тоже. Она сидела как раз за этим столиком. И ничего не пила. Только смотрела на него. Долго смотрела.

Матвей ничего не ответил. Какая теперь разница, была Катя в этом кафе в тот день или нет? Она точно не трогала Курлина. Он верил ей. Курлин был сволочью, так что желающих разделаться с ним, возможно, было не так уж и мало.

Это дело Беркутова, он все равно размотает его до конца. А ему, Матвею Роговцеву, теперь нужно как-то жить с памятью о не родившемся ребенке, с Катиной болью, со своей виной за эту боль.

Водки все время не хватало. Он заказывал еще и еще, падая на стол, засыпая и требуя опять принести графин. Он уже сидел не в зале, а, как потом оказалось, в комнате охранника, узнавшего в нем того журналиста, который писал о них, бывших афганцах.