С каждым новым эпизодом в жилах стыла кровь, и меня погребло под лавиной мучительного стыда.

Нет.

Нет.

Только не это...

— Моллой, — совершенно униженный и раздавленный, прохрипел я. — Малыш, я безумно виноват...

— Ты мне не пара, — раздался ее душераздирающий шепот; нежная рука крепко стиснула мою ладонь. — Сейчас я это понимаю. — Ее ногти вонзились мне в предплечье. — Но мое сердце продолжает любить тебя, а разум — желать.

Я чувствовал ее боль.

Она сочилась у нее из груди и проникала в меня.

Моллой — единственная, кого я любил, помимо продуктов материнского лона. Звучит мерзко, но из песни слов не выкинешь. Я не дорожил никем и ничем, кроме ребятни, связанной со мной узами крови, ибо мы с этими беззащитными засранцами несли общий крест.

А еще я дорожил той, что рыдала сейчас в моих объятиях.

Дорожил до безумия.

— Пускай из нас двоих официальный наркоман ты, но для меня ты — пагубная привычка, от которой нужно избавиться, — выдавила Моллой, повернувшись ко мне лицом. — Я умираю рядом с тобой и не живу без тебя.

Ее слезы капали мне на плечо, и это потрясло меня до глубины души.

Я жаждал загладить вину, жаждал показать себя с лучшей стороны, но был слишком измотан физически и морально.

Моллой смотрела на меня заплаканными припухшими глазами.

Ну какая тут мораль?

Пропади пропадом такая любовь, если она вынуждает человека так чудовищно страдать.

— Ифа. — В том, что еще осталось от моего сердца, открылась зияющая рана. — Меня убивает то, как я поступил с тобой.

— А я не могу от тебя отказаться. Не могу, зная, что где-то внутри тебя еще теплится частичка прежнего Джоуи. — Моллой накрыла ладонью татуировку со своим именем у меня на груди и, всхлипнув, прошептала: — А значит, я обречена любить тебя, Джоуи Линч. Может, ты наконец опомнишься и перестанешь разбивать мне сердце?

Она свернулась калачиком и, спрятав лицо у меня на груди, снова зарыдала.

Ее длинные белокурые волосы разметались по подушке, плечи тряслись, и я заставил себя ясно оценить масштаб учиненных мною разрушений.

Горло мучительно сжалось — я не мог даже вздохнуть.

«Вот почему в твоей жизни нет ничего хорошего, — шипела совесть. — Потому что ты все портишь!»

Одурманенный наркотиками и водоворотом невыносимых чувств, я смотрел на рыдающую Моллой и силился побороть злобного демона, засевшего в голове, — того, кто втыкал мне палки в колеса и мешал поступить с Моллой по совести.

Чем яростнее я пытался прижать к ногтю монстра, в которого превратился, тем могущественнее он становился.

— Прости, — шептал я, сжимая ее в объятиях. — Я трындец как виноват.

Чем громче она плакала, тем сильнее мне сдавливало горло. Вскоре Моллой уже рыдала в голос, а внутри у меня все умерло окончательно.

Лишь тогда мне хватило воли совершить правильный поступок.