Сломанный нос — наглядное свидетельство того, насколько я беспомощен перед нашим отцом-садистом.

К счастью, ни Тайг, ни Шаннон толком не понимали, как именно отец обижает мать.

Я же, на свою беду, уже к десяти годам постиг значение слова «изнасилование».

На тот момент мне не раз доводилось наблюдать, как он наваливается на нее сверху, доводилось слышать зловещее «насиловать», но лишь в десять лет я впервые сопоставил это слово с происходящим в доме и осознал, что конкретно вытворяет отец.

Осознал, чем этот скот вынуждает заниматься маму вопреки ее воле.

Причем регулярно.

Мое провальное вмешательство закончилось тем, что мама — избитая, окровавленная, голая ниже пояса — выдворила меня из кухни, где лежала, распростертая на полу. В ее глазах застыл невнятный упрек. Но прежде чем я успел унести ноги, отец вдоволь накостылял по моей цыплячьей шее.

Теперь, когда я увидел изнасилование во всей красе, решение молчать о семейных разборках лишь окрепло.

Даррена неоднократно насиловали за те полгода, что мы с Шаннон провели в приемной семье. Мне напоминали об этом по поводу и без, внушая неизгладимое чувство вины и желание держать рот на замке.

«Запомни, Джоуи, запомни хорошенько: как бы ни изгалялся отец, все лучше, чем...»

«Завязывай страдать! Тебя хотя бы не...»

«Тебя опекуны кормили мороженым и пирожными, а моя жизнь рухнула...»

«Не распускай нюни. По сравнению со мной ты легко отделался. Поэтому хватит себя жалеть...»

«Ты хотя бы представляешь, что творится в приемных семьях? Хочешь, чтобы Тайг или Шаннон прошли через то же, что и я? Мой тебе совет — помалкивай. Отцовские закидоны еще можно пережить, в отличие от сам знаешь чего...»

Воочию убедившись в правоте Даррена, я поклялся, что никогда и ни при каких обстоятельствах не позволю опеке забрать мелких.

Только через мой труп! И это не пустые слова.

Я скорее сдохну, чем допущу подобное.

С того памятного вечера я перестал спать ночами. Не отваживался. Душераздирающая возня за дверью маминой спальни, мамины всхлипывания вперемежку со стонами преследовали меня днем и ночью, неотступно звучали в ушах, сводили с ума.

Даже когда в доме царила тишина, спокойнее не становилось. Гробовое молчание пугало сильнее маминых воплей.

Если кричит, значит жива.

Молчание означает смерть.

Помню, как лежал, скрючившись на полу, силясь уловить сквозь запертую дверь скрип пружин, похотливый стон или приглушенные рыдания.

Постепенно рассудком овладевала паника, и я по десять раз за ночь вскакивал с кровати и замирал часовым перед комнатой сестры из страха, что какой-нибудь скот вроде нашего папаши вздумает на нее посягнуть.

Пока мы находились под одной крышей, я хотя бы мог защитить сестренку.