Мама передавила. Собирайся, я пришлю кого-нибудь помочь.

Он разворачивает меня, заглядывая в глаза.

— Я сожалею, слышишь? — пальцы успокаивающе проходятся по моим волосам. — Все будет хорошо… Приходи в себя.

Глава 18 — Дура

Всю дорогу до аэропорта меня ужасно мутит. Я закрываю глаза, прислоняясь к стеклу лбом. Давид работает на планшете, изредка поглядывая на меня. Рейс задержали, и мама прилетает ближе к ночи."

"Маме нравится Давид, хотя лично встречаются они в первый раз. Но я много рассказывала ей, и она следила за новостями. Обходительный, манерный Давид с шикарным букетом, стилизованным под полевые цветы, понравится ей еще больше.

— У тебя отменный вкус, Давид! — хвалит его мама.

Он сдержанно улыбается. Из вредности мне хочется поправить: «Не у него! Для этого есть специальный человек. У них для всего есть специальный человек!»

— Девочка моя, — ахает мама, разглядывая мой поцарапанный лоб, — как же ты так?

— Разучилась кланяться… — ворчу я, чувствуя, как Давид слегка дергает меня сзади за пиджак. Но мама уже отвлекается на его учтивые речи.

На обратном пути она много рассказывает о папе и Олежке, которые прилетят только к самому торжеству, так как брат учится, а папа на очередных сборах.

Он у нас военный. Но билеты куплены, и они передают нам привет.

Здорово, просто здорово… Я прямо представляю, как завтра, когда все соберутся за завтраком, встану на табуретку и, вместо стиха, объявлю: «А свадьбы не будет, господа, я безнадежно втрескалась в другого!» Пам-пам!

Интересно, метание десертных ножей входит в неохватный спектр навыков Тамары Францевны?

Мама умрет со стыда! Разве я могу поступить с ней так?

И с Давидом.

Хочется порыдать.

Но я просто смотрю в темное окно, не смея вырвать у него свою руку. Давид успокаивающе поглаживает меня по ней. Я не могу смотреть ему в глаза. А он, наоборот, вдруг стал чутким и нежным. Ну почему же так поздно?! Ведь все могло пойти совсем по другому сценарию. А теперь я не хочу! Не хочу этих успокаивающих рук. Хочу других… Наглых, умелых, уверенных, пахнущих сигаретами рук.

Курить хочется до умопомрачения. Не потому, что я хочу никотина. А потому, что сигареты ассоциируются у меня с Максом. Почему-то мне, как на репиде, вспоминается один и тот же эпизод: как он забирает мою сигарету и затягивается ею.

Губы, пальцы… Меня обдает горячей волной от одного только воспоминания. Сотрите мне память! Я смотрю на Давида, а вижу Макса.

Мне стыдно, очень стыдно и больно смотреть на тревожное, хмурое лицо Давида. Ничего он такого не сделал, чтобы я так поступила с ним. Ну да — он такой, немного отмороженный, но я же знала! Я же согласилась с этим, приняла. Он доверял мне. От самой себя тошно. Особенно когда я нечаянно натыкаюсь на его потерянный взгляд.