А она продолжала разглагольствовать:

-- Ты пойми, то, что он держит меня взаперти, может плохо сказаться на репутации моих детей.

Лучше бы она не вспоминала детей!.. Я всегда была достаточно спокойным и рассудительным человеком… Но сейчас еле сдерживалась от того, чтобы не запустить чашкой ей в лицо! Это была какая-то космическая наглость в смеси с эгоизмом.

-- Ангела, давай поговорим с глазу на глаз.

Сестра, кажется, немного удивилась, тем не менее, скомандовала горничной, и та ушла.

-- Что, Иоган разговаривал с тобой? Он сам тебя прислал и хочет помириться? Скажи ему, что я готова забыть…

-- Послушай меня внимательно, Ангела. Ты наглостью и ложью пробралась в дом к хорошим людям. Ты вела себя здесь как свинья и гадила всем, кому только могла. Ты жива исключительно потому, что твою гнилую шкуру выпросила на смертном ложе госпожа Жанна. Та самая, которую ты ненавидела и презирала. Только потому выпросила, что она любила своих внуков и боялась, что твоя грязь ляжет на их имена.

-- Он что... он что, рассказал?! Он тебе рассказал?! Зачем?!

-- Да, рассказал. Твои грязные игрища не секрет. И мы совершенно не удивилась этому известию. Я очень тебе советую, сестрица, сидеть здесь тихо, как мышь под веником, и наслаждаться всеми теми тряпками и украшениями, которых ты так жаждала. Благодари Господа, что с тобой не развелись и не отправили тебя сперва на публичную порку, а затем и на покаяние в монастырь.

Кажется, только сейчас до нее дошло, что прощения у мужа вымолить она не сможет. Если сперва она бравировала и пыталась в разговоре свести свою измену к обычной супружеской ссоре, то когда я заговорила про публичную порку и про то, что граф не скрыл от нас причину ее заточения, Ангела наконец-то испугалась. Она побледнела, на глаза навернулись слезы и, хватая меня за руку, залепетала:

-- Оля… Оленька, милая… поговори с ним… я исправлюсь, клянусь! Я все-все сделаю, только поговори с ним!

-- Ты как была дурой, так и осталась.

Я вырвала у нее руку, дошла до двери и постучала. В замке скрипнул ключ: мне открывали. А за спиной у меня, неудобно уткнувшись лицом в шелковую спинку кресла, рыдала Ангела.

То, что ни о каком прощении речь даже идти и не может, я прекрасно понимала. Я не испытывала злорадства, когда судьба так жестко наказала сестру. Но и жалости тоже не было. Скорее легкое чувство брезгливости и удивления оттого, что она второй раз губит собственную жизнь и не считает себя виноватой.

***

В конце месяца септембера на свет появилась наша с Рольфом дочь, крошка Жанетта. Думаю, Рольф был единственным бароном в этом мире, который научился менять пеленки собственной дочери.