— Серьезно? Настолько главное, что, едва поругавшись, ты побежал делать предложение моей сестре? Как кстати, жизнь семейная? Все как ты хотел? Крепкий тыл и никаких лишних вопросов? Эта дура на твои похождения глаза закрывает, да? Она, конечно, никогда самоуважением не отличалась, но тут, смотрю, вообще ниже плинтуса опустилась. Небось, еще с радостью принимает тебя, после всех твоих… развлечений, — брезгливо выплевываю последнее слово.

Влад злится. Я вижу, как в его глазах разрастается дикий пожар.

— Мы с твоей сестрой… — замолкает, на середине фразы.

— Что вы? Договаривай, раз уж начал.

— Мы с ней муж и жена только на бумаге.

— Да ладно. Хочешь сказать, что даже ни разу ни динь-динь? Даже назло мне? — звучит грубо, но я не могу остановиться. Меня неслабо так потряхивает. Вся выдержка, профессионализм, желание быть спокойной и рассудительной, разбиваются об эмоции. О тот адов вулкан, который пылает внутри меня.

— Представь себе!

— Да ты крут, Швецов! Просто невероятно крут, — хлопаю в ладоши, всем свои видом показывая, что не верю ни единому слову, — еще скажи, что все эти годы сидел в уголке и преданно ждал меня, а та баба, с которой я тебя застала, сама набросилась.

— Не один, — отвечает жестко, глядя мне прямо в глаза. Причиняя боль своими словами, — были бабы. До фига.

Я не могу это слышать, меня душит дурацкая ревность, когда представляю его с другими. Мне больно.

— Да, Ясь, я этого отрицать не стану. Были. Но к твоей сестре я ни разу даже пальцем не прикоснулся. Хотя она до сих пор не оставляет попыток это исправить. Особенно после того, как ты вернулась.

Конечно, активизировалась гадина! Как всегда все мне назло.

— Спасибо, порадовал. Просто бальзам, на мою израненную душу, — прижимаю руки к груди, умудряясь изображать саркастичную стерву. Кто бы знал, каких трудов мне это стоит.

— Хочешь сказать, сама все эти годы сидела на лавке и по сторонам не смотрела? Не пыталась забыть, стереть из памяти, переключиться? Что глаза в сторону отводишь?

Я затыкаюсь. Здесь крыть нечем. Паранджу я на себя не надевала, это точно. И да, пыталась забыть, и не раз. Только не выходило, потому что Гоблин этот проклятый на подкорке у меня отпечатался, заклеймил, выжег там свои инициалы.

Он все понимает без слов. Шумно выдыхает и отворачивается к окну. Я вижу, как сжимаются кулаки в карманах, как на скулах играют желваки. Его крутит, и я это чувствую. Как и прежде, улавливаю каждый оттенок эмоции, не понимая, что сама при этом испытываю. Дикую смесь боли и какого-то извращенного удовлетворения. Ментальное садо-мазо.

— Знаешь, пожалуй, я пойду.

— Как всегда. Сбегаешь, — бросает, не оборачиваясь.