Мысленно усмехнувшись, я подумала о том, что мои беды с Аркашей сейчас кажутся такими пустячными, такими не значительными: подумаешь, не любил; подумаешь, зло язвил, отдалялся и заставлял меня чувствовать себя ненужной старой вещью. По крайней мере, меня не запирали в Москве — и не принуждали к совместному проживанию.

Сглотнув, я посмотрела на Германа и сказала ему всё как есть — всё, как я думала."

"— Я уже испытала на себе ласку Альфы, твёрдость его слова и благодарность за спасение... — я горько усмехнулась при этом. — Не думаю, что гнев Альфы окажется страшнее всего этого.

Герман сузил глаза.

— Наташа, не искушай меня.

Я невесело рассмеялась.

— Даже если бы я и хотела это сделать, то не смогла бы, — честно призналась я, покачав головой.

А затем внутри меня поднялась волна какого-то страшного отчаяния.

— Герман, прошу тебя, отпусти, — попросила я тихонько. Мне казалось, что это ещё возможно... что Герман — тот Герман, которого я знаю; тот Герман, к которому я привыкла, услышит меня — и поймет.

Но Левицкий, зло ощерившись, так же зло рассмеялся.

— Итак, мы выяснили, — хмыкнул он язвительным тоном. — Вместо короткого пути к своему счастью, ты выбираешь длинный.

Его глаза угрожающе сверкнули.

— Что ж, не буду тебе в этом отказывать.

Он быстро сместил руку с моей шеи чуть вниз — и перехватив меня за талию, быстро понес к машине.

Я не сопротивлялась. Даже не потому что не могла (а я на самом деле не могла сопротивляться, так как Герман вроде бы схватил меня как придется, а на деле очень умело перехватил мои руки, прижав их своим телом таким образом, что это не давало мне никакой возможности ни сдвинуться, ни как-то ещё взбунтоваться); но кроме всего прочего я понимала, что моё сопротивление сейчас будет просто показушным.

Мы сейчас находились где-то на лесной просеке... практически в лесу, где и дорог-то к путям нет, не то что жилья рядом... Даже если Герман сейчас послушает меня и уедет, то что я буду здесь одна делать — в диком, ночном лесу?

На ум мне пришли мои собственные наивные мысли о том, что раз до станции недалеко, то я сама смогу выйти к людям...

Хотя — может и смогу, если очень постараюсь.

«И если Герман пожелает отпустить меня».

— И не мечтай, — фыркнул Левицкий, подкинув меня вверх — так, что я почти перевесилась через его плечо.

А рука Германа оказалась прямо под моей попой.

Большая, горячая, мужская ладонь с мозолями... не просто чья-то рука, а рука Германа.

«Хорошо, что не кое-что другое».

Не к месту припомнив, как он «залечивал моё тело» после встречи с его одичавшим монстром (в красках это припомнив!), я почувствовала какое-то странное стеснение внутри себя... Как это ни странно прозвучит, то вполне возможно, что почувствовала это не я одна, потому что Герман как будто тоже несколько сбавил свой темп.