Он же мог читать мои мысли — поэтому ему не надо было спрашивать, как я себя сейчас чувствую; он точно знал, что я сейчас ощущаю...

— Дурочка, — рассмеялся Герман мягким голосом. И также мягко приказал. — Дай мне сюда свои губы.

Только после этого я подняла на него взгляд. Наши глаза встретились: мои, наверняка испуганные и смущенные; его радостные — золотисто-серые.

— Всё будет хорошо, — пообещал мне Герман и прильнул губами к моему рту, чтобы через них внутрь меня продолжить дорогу своему языку. Потом две части его тела, оказавшись внутри меня, как будто специально синхронизировав свои действия, принялись нежно меня пытать.

Хотя нежно — неправильное слово.

Нежность пришла после, когда мы усталые рухнули на кровать. А в тот момент это была страсть — животная, всепоглощающая страсть: я не помнила своего имени, я не помнила, как я здесь оказалась, всё, что мне было важно — это Герман, который присутствовал во мне и его яростные движения.

Пустота-наполненность.

Сердце бьется-сердце отдыхает.

Резкий выпад-остановка.

Вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад.

Так, пока я не закричала от чего-то огромного и жаркого. От чего-то, чего ещё никогда в моей жизни не было. Я как будто стояла перед огромным оранжевым диском раскаленного вечернего солнца — и медленно падая на него, чувствовала в последние минуты своей жизни самое большое наслаждение, которое у меня когда-либо было в этой жизни.

Самое сильное, самое яростное, самое желанное...

Когда я уже почти достигла диска солнца, я услышала где-то совсем близко — а может, и очень далеко — одинокий резкий вскрик Германа, после чего меня, летящую к солнцу, резко дернули и перевернули... после чего всё мгновенно прекратилась, оттого, что я упала на горячий, распаленный солнечный диск.

На самом деле это Герман, достигнув оргазма, каким-то хитрым способом поменял нас местами: теперь он лежал, раскинувшись на кровати, а я лежала, раскинувшись на нём."

"И едва дышала при этом.

— Добро пожаловать домой, — произнес Герман, подняв голову и поцеловав меня в губы.

Домой.

Распластавшись на груди Левицкого ( и не только на груди), я счастливо зажмурилась... чувствуя себя в этот момент именно так, как сказал Герман: дома.

Это чувство как будто витало сейчас вокруг нас (по крайне мере, вокруг меня), и казалось мне абсолютно естественным и правильным.

Оно было везде... было неосязаемым, даже не высказанным; появилось оно не после произнесенных слов Германа, не после тех мыслей, которые я успела подумать — это чувство возникло откуда-то из глубины моей души... как будто я была путником, который очень долго шёл по пустыне и наконец-то приник к роднику.

Тяжелая мужская рука нежно коснулась моих волос.

— Наташка, если вдруг это не поэтическое сравнение...