Именно поэтому адепты, если не постигали какой-то вопрос досконально — никогда не занимались обучением.

Равар просто хотел сберечь свою родину. Благородный порыв, который обязывает проявить уважение.

Так Хаджар и поступил.

Без тени иронии или сарказма, генерал склонил голову и спокойно произнес:

— Прошу простить мне горячность, мудрейшие старейшины. Я скажу иначе — если вы позволите, то я отправлюсь в Твердыню и возьму с собой того, кого вы назначите мне в проводники.

Равар уже надул щеки, но так и не нашелся, что сказать. В юношестве Хаджар не понимал, почему даже с самыми неприятными визитерами из столицы, Генерал Лин всегда вела себя максимально вежливо и обходительно.

А спустя почти век странствий понял, что в случае, если в твоих руках есть сила, а в голове разум, то дурака проще всего заставить молчать… учтивостью и вежливостью. Вот такой вот парадокс.

— Мы видим седину в ваших волосах, генерал, — внезапно проскрипела Дубрава. — но лицо мужа обманывает нас. Приглядитесь, старейшины, перед вами старец.

На этом она замолчала. Какое-то время за столом висела тишина, после чего слово взял Бадур.

— Даже если бы генерал не отправлялся в Твердыню, туда бы отправился я, — сказал он твердо, без блика сомнений в тоне.

— А как же твои жена и дети? — впервые за все время произнесла Олейга, пожилая женщина, правящая Глубоким Оврагом.

На словах про жену и детей Хаджар слегка дернулся, после чего искоса посмотрел на Бадура.

— При всем уважении, дочь Олега, но это касается лишь крови Стародубов, — ответил северянин.

— Сын правильно говорит, — кивнул его словам Адур. — Да и даже свяжи мы его канатами и зарой по плечи в землю, сын нашел бы способ отправиться в поход.

У волков перед нашей семьей неоплаченный долг крови.

Насколько помнил Хаджар со слов Бадура (не того, что стоял с ним рядом, а того, что спас их с Летэей и Артеусом), то сыновья Феденрира приложили свои лапы к семейной трагедии Стародубов, а на севере такое не прощалось. Да и вообще, насколько узнал Хаджар, как бы не отличались народы, семья оставалась главным для большинства из них.

— Я пойду, — совсем неожиданно вперед вышел высокий, немного суховатый, пусть и широкий в плечах, сын Равара — Танавар.

— Бадур правильно сказал. Я воин и Твердыня мой второй дом. Нет того праотца, что откроет мне дверь в чертог предков, если я останусь в стороне, когда дом в опасности.

Равар не сказал ни слова. Лишь слепо смотрел на карту. И такое Хаджар тоже видел, когда правители отправляли своих сыновей и дочерей на войну. Видел в глазах Примуса, Моргана, Галенона — отца Летеи, даже в глазах Чин’Аме.

Над столом еще какое-то время висела тишина.

— Когда отправляемся, генерал? — спросил Бадур, обращаясь к Хаджару.