Ветер врывался в будку и порошил угольной пылью.

Кочегар, хлопая заслонкой, кидал в топку, лопата за лопатой, маслянистые куски антрацита. Каретников ему помогал. Машинист на минуту остановился, указал глазами на антрацит, прокричал:

– От это уголек! Сам бы його ел с хлебом.

Антрацитом разжились в Бердянске, куда свезли его австрийцы, чтобы переправить к себе, да не успели. Сашко из-за этого топлива чуть на станции перестрелку не устроил. Но имя Махно остудило складских сторожей. С батькой никто не хотел ссориться.

Машинист оторвался от смотрового окошка, смахнул с чумазого лица сквозняковую слезу.

Взглянул на девушку.

– Вы, барышня, лучше б платочек пониже на личико опустили. Он глазки какие! А угольком запорошите – беда будет!

Девушка послушно накинула на лицо край платка. Закрыла глаза – огромные, доверчивые, любопытные и слегка испуганные. Она сидела на добротном мягком стуле, прихваченном хлопцами где-то по дороге. Стул покачивался и грозил скинуть пассажирку.

– Ну и разогнался ты, Савелий! – крикнул Каретник машинисту. – Як бы под откос не загреметь!

– Сам бежит, – весело объяснил машинист.

 – Машина як конь. Хорошо накормишь, и бежит с удовольствием. Машина без довеску, уголек добрый. Вот только путя поганые. Никудышние, скажу, путя. И то сказать, когда их строили? Ще при Катьке!"

"Стараясь перекричать свист, грохот, рев топки и лязг заслонки, Лепетченко, в меру своей революционной эрудиции, старался подготовить Христину к предстоящей роли «царицы Гуляйполя».

– Ты, Христя, знаю, помогала нам. А скажи, чем анархисты прыйшлысь тоби до серця?

– Хороши хлопци, – тихо ответила телефонистка и добавила громче: – Ну, за свободу, за волю.

Так тато говорылы.

– Хороший у тебе тато. Из пролетариев?

– На заводи работае.

– А скажи, Христя, якых ты знаешь анархистив?

– Хороших.

– Це и кози понятно. А ты скажи, яки воны бувають по ций… по теории? Ну, по науке?

В ответ дрогнули длинные, слегка загнутые ресницы. Блеснули карие, с золотинкой, глаза. «Бог ты мой, – подпрыгнуло сердце Лепетченка. – Та на кой мне бес вси ци анархисты, когда тут таки очи!» Но надо было продолжать лекцию для блага будущей совместной жизни батька и Христины.

– Так от, запоминай! Анархисты бувають террористы, синти… ну, ци… синтилисты та анархо-коммунисты, – разъяснял Сашко.

 – От мы все, а первейший з нас батько Нестор Иванович, анархисты-коммунисты, хочь и террор не откыдаем, если для дела. Це понятно?

Снова утвердительно опустились ресницы.

– А насчет того, шо у нас жинкы обчие, так то капиталистическа брехня. Розводы, конечно, бувают, не без цього. Но шоб дви бабы одновременно… – Лепетченко почесал затылок, подумав о Щусе и его сложной личной жизни, и закончил: – З цым у нас строго.