Мирава и сейчас носила ее в ожерелье среди дорогих сердоликовых бусин, а Ольрад, бывало, касался красного сердечка подвески кончиками своих широких загрубелых пальцев и вздыхал, жалея, что тайна изготовления такой краски неведома ныне никому…"

"Неудивительно, что древняя голядь любила это место. Мирава жила здесь уже пять лет – с тех пор как вышла замуж, – но не уставала любоваться. Прямо от тархановских изб открывался широкий вид на Упу, луга, перелески; яркая зелень трав, более темная – кудрявых зарослей у воды, а на лугах виднеются белые, рыжие пятна пасущихся овец, коз, коров. К вечеру возвращался табун – более полусотни тархановских лошадей, гнедых, соловых и бело-рыжих. Была одна голубая кобылка – Ярдар, любитель лошадей, лето назад выменял ее в Светомле. Они входили в воду, позолоченную закатными лучами, пили, резвясь, гонялись друг за другом по берегу. Мирава, бывало, подолгу стояла, наблюдая за ними – прекрасными с их гладкими блестящими шкурами, будто ожившие цветы на длинных тонких ногах. В табуне было несколько лошадей с песочной шкурой, светло-золотистой, и Мирава думала, глядя на них: наверное, солнце ездит на таких.

И каждый раз ее мысли приходили к одному: если бы она не одна здесь стояла, а с чадом, чтобы показывать лошадей ему… Неважно, мальчик был бы или девочка, лишь бы стоял рядом с нею потомок ее матери, бабки, прабабки… Если бы осталось живо то дитя, что родилось полтора года назад – сейчас она уже водила бы его за руку, но могла бы и поднять, чтобы лучше видеть, дитя бы следило за игрой лошадок и смеялось, и щечки у него были бы румяные, как ягодки… Но в том Мираве не было счастья: двое детей один за другим умерли маленькими, не успев сказав ни одного слова. Однако надежды ее не покидали. Она ведь еще не старуха. Ее мать, Огневита, была старше, когда родила сестру Заранку… то есть Заранку и вторую, умершую, когда близнятам было по три зимы…

Отгоняя тоскливые мысли, Мирава отвернулась от просторов лугов и неба за рекой. Вспомнила о муже: Ольрада она не видела с тех пор, как поднялся полох, а его она всегда замечала, если был поблизости. Наверное, в кузне: заработался и ничего не слышит.

Кузня стояла тут же, рядом с жилой избой. Дверь была отворена, но никакого шума изнутри не доносилось. Мирава осторожно заглянула – Ольрад сидел на лавке под оконцем и что-то чертил на восковой дощечке. На верстаке лежали куски железа, которые Мирава опознала как части несобранного шлема; с Ольрадом бывало, что он делал одно, потом отвлекался на другое, хотя все свои работы выполнял очень старательно.

– Серебро да золото! Вот ты где! – мягко сказала Мирава. – И не слышал ничего?

– А? – Ольрад поднял голову и посмотрел на нее. Взгляд его был, по обыкновению, приветливым: он был всегда рад видеть жену.