– Но ведь вторая часть останется у меня!

– Правильно, потом бог знает что накарябаете…

– Но…

– Таковы правила!

Последняя фраза заставила меня послушаться. Потратив двадцать минут, я завершила операцию, но служащая вновь отказалась принять бланк.

– Не могу принять такой платеж.

– Отчего на этот раз? – начала я новый раунд переговоров."

"– Неверно указан номер счета получателя платежа!

– Я списывала с образца!

– Там не девять нулей, а десять, и последняя цифра 6.

– И ты заставила меня заполнять вторую часть, не сказав про счет?

– Я сразу не заметила, – пожала плечами девчонка, – переписывайте!

– А нельзя сверху пририсовать лишний нолик и переправить восемь на шесть?

– Вы что, дама? – Девушка чуть не выронила жвачку на стол.

 – Это финансовый документ, а не записка на холодильнике, серьезная вещь, доход государственной казны, переписывайте!

Скрежеща зубами, я вновь начала выводить бесконечные семерки и девятки. Но раздражение – плохой помощник, и когда я приволокла квитанцию к окну, выяснилось, что неверно указала таинственный БИК. Затем напортачила с неким ИНН получателя платежа, потом перепутала буквы Ф и Х… Одним словом, примерно через час-полтора, сидя над грудой разорванной бумаги, я горько пожалела о своей жадности.

Уж лучше бы отдала мерзкому менту сорок рублей!

– Простите, – тронул меня за плечо мужик, тот самый, которого я просила подвинуться, – простите…

Меня воспитывали очень интеллигентные люди, папа – академик, мама – певица. Наверное, они знали бранные слова, но в нашем доме их никогда не употребляли. Самое большое, на что был способен отец, впадая в гнев, это, сильно покраснев, выкрикнуть:

– Ну какой гад!

Оказавшись в школе, я была предельно изумлена, узнав, что слово «гад», употребляемое папой в качестве страшного ругательства, на самом деле литературное, в зоологии даже существует целый раздел – гады.

Поэтому, став взрослой, я никогда не употребляю бранных слов, но, с другой стороны, и не осуждаю тех, кто это делает. И это опять же результат папиного влияния. Однажды отец, который хоть и был очень крупным ученым-ракетчиком, носил на плечах генеральские погоны, взял меня 7 ноября на Красную площадь, на парад. Когда мимо трибуны стройными рядами поехали специальные тягачи, на которых покоились страшные, толстые ракеты, стоявший рядом с папой красноносый военный, регулярно прихлебывавший коньяк из фляжки, толкнул отца локтем и прогремел:

– Ну, Андрюха… здорово наши… идут!

– Красиво смотрятся, – как ни в чем не бывало ответил папа.

Мне было 14 лет, и я возмутилась, правда, шепотом, вплотную придвинув губы к папиному уху:

– Зачем он так ругается!

Так же тихо папуля ответил:

– Он не ругается, Рыжик, он так разговаривает и не умеет иначе.