Митька хотел было сесть за стол и сидеть, как сидел здесь когда-то Микуленок, но раздумал и начал ходить из угла в угол. Радостное утреннее настроение понемногу сменилось тревожной растерянностью. Володя Зырин весело хлопнул ладонью по столешнице:

— Ну, Митрей Митревич, чего будем заводить? Мне долго рассусоливать некогда, надо в лавку.

— Погоди ты со своей лавкой, — буркнул Куземкин, продолжая ходить.

— Нет, не погожу! — возразил Володя. — Мне из-за вашего счетоводства в турму не охота.

— У тебя какая есть документация? — спросил Митя. И добавил: — На сегодняшнее число…

— Список членов — раз, — Володя начал загибать пальцы на левой руке, — заявленья — два, список лошадей по кличкам — три, количество штук коров, овец и кур — четыре, анбаров и гумен — пять! Все, и больше ничего. Ишшо протокол и упряжь. Свалена под замок. Вот, весь коностас тут, бери его за рупь двадцать!

Зырин раскрыл стол и выволок наружу содержимое. Почти все бумаги были написаны на одинаковых листках из приходно-расходной книги.

— Так, — сказал Митя.

— Так не так, а перетакивать не будем.

— А семена?

— Ишшо и солома, и парево, — в тон председателю продолжил Володя. — Картоха в ямах, галанку бы тоже пересчитать.

Куземкин только сейчас уловил зыринскую издевку:

— И пересчитаем, не заржавеет! А что?

— А то, что пока пересчитываешь, лошади передохнут.

— Это почему?

— Потому что второй день не поены, не кормлены.

Неизвестно, чем бы закончилась эта первая перепалка между председателем и счетоводом, не загляни в двери Тонька-пигалица. Она тут же закрыла двери, потом опять заглянула.

— Ты чего, Антонида, заглядываешь? — Зырин распахнул двери. — Мы ведь не в бане. Заходи да и говори, заглядывать нечего.

Тонька проворно перешагнула порог, но смелость ее на этом и кончилась. Перебирая пальцами бахрому платка, она глядела на носки валенок.

— Когда замуж-то пойдешь? — попробовал приободрить Митя себя и девку. Из этого ничего не вышло. Тоньке было не до таких разговоров. По ее белому миловидному лицу пошли красные пятна, черные глаза блеснули и погасли в слезах.

— У Микулиных… во дворе… — заговорила она прерывисто. — Красуля…

— Какая Красуля? Корова, что ли?

— Не поена два дня… — Тонька вдруг всхлипнула, — стельная…

И слезы покатились по крыльям носа, прямо в перекошенный от горя Тонькин рот. Она была готова заплакать в голос, но дверь открылась, и в контору, прячась друг за дружку, вошли Микуленкова мать Евдокия и невестка старика Новожилова Дарья. Они заговорили обе сразу: одна про коров, другая про овец, но слова не доходили до сознания Куземкина, бабы это сразу почуяли и говорили от этого все громче, наконец голоса их перешли в настоящий крик.

— К лешому! — кричала Микуленкова мать Евдокия.