Товарищ Гринблат, говорю, кто такой кулак? А он поглядел на меня да и пошел, ничего не сказал. Кургузый, а все видит, буди ястреб.

Андрюха опять достал из кармана таинственную записку: «Теши фои побольше… корове скоро ступить будет некуда… на любой размер соглашайся».

— Чево читаешь-то? — Иван языком мочил газету, чтобы свернуть цигарку. Оба они оперлись на сруб пустого к осени рассадника.

— Записку бы надо передать, Микулину.

— Микулину? — Иван бросил цигарку, даже неприкуренную. — Микулину я этта свистнул пачинским коромыслом. Добро свистнул.

— За што?

— За шти. Он знает, за што. Только надо было мне выйти сказать, за што. А тут… Девка заверещала, народ выскочил. Милиция вроде была. Ну, я и не посмел… Потом, думаю, скажу. Ушел. Теперь жаль мужика. Надо было не ево, а Сопронова хряснуть-то. Налогу знаешь сколько наворотили? Да мне и в три года такую сумму не выплатить!

— Бери бутылку, пойдем, — враз протрезвел Андрюха.

— Куда! Мириться? Я уж думал и сам. Да все дела-случаи… Пойдем, я не боюсь. Шею подставлю, скажу: лупи на сдачу.

— Худой мир лучше доброй ссоры. Я и записку отдам заодно. Двоюродные, не долго думая, с короткими песнями двинулись в Ольховицу, чтобы помириться с Микулиным.

Мы с товарищем гуляем,Как родные братовья,Не родные да двоюродные —Все-таки родня.Ой, хотели запретитьПо этим улицам ходить.И эх, тогда запрет дадут,Когда зарежут, нет, убьют.В Красну Армию поедуНа кобыле вороной.Управляй, моя сударушка,Сохой и бороной.В пустом поле по-летнему яростная разливалась клонами зелень озимой ржи. После первого крепкого заморозка клоны зеленели еще сочнее, ярче, серые межи и луговины оттеняли озимые полосы еще явственней. Как будто назло вплотную приблизившейся зиме юная эта рожь просто полыхала своею зеленою кровью! Умытая первым, быстро стаявшим снегом, она по-девичьи беззаботно стелилась над низкими сплошными изжелта-серыми тучами.

Стояла глубокая осень.

В исполкоме опять шло собрание. Но дружки не знали о том, что вместо Микулина все собрания теперь проводил Игнаха Сопронов. Три дня назад всем членам ячейки, кроме Шустова, на районной комиссии возвратили билеты. Нет худа без добра! Два удара коромыслом поперек спины спасли Микуленка от вычистки, его даже перевели в район на должность председателя райколхозсоюза. Он не стал отказываться от звания пострадавшего в классовой битве. Помалкивал, когда называли жертвой кулацкого произвола. Ничего этого, конечно, не знал Ванюха Никитин — самый главный виновник неожиданного микулинского повышения.

— Степанида! — попросил он. — Вызови-ко председателя на пару слов. Сюды, в коридор.

— Сицяс, — охотно отозвалась уборщица. — Да ведь у их собранье. Все шоптаники в одной куче.

Собрание на этот раз действительно было необычным.