Он возвышался, похожий на гору из жидкой грязи. Так дети делают у реки смешные постройки из ила или песка. И я уже видел распахнутые мне навстречу ворота. И могучего старца с раздвоенной бородой до колен.

Он сидел на кошме из переплетающихся в брачном танце змей и улыбался мне.

Тук-тук-тук-тук…

Где-то в вышине запел, заплакал шаманский бубен. Тук-тук-тук, тук-тук… Словно сердце застучало.

И вдруг всё изменилось, а я увидел самую обычную палату интенсивной терапии со стеклянной стеной, за которой суетился медперсонал.

Палата была большая — целый ряд широких кроватей на колёсиках.

Я смотрел сверху, словно бы с потолка. И видел мониторы, капельницы, аппараты искусственной вентиляции лёгких и прочую, неприятную для здорового человека медицинскую технику."

"На кроватях лежали распластанные безвольные люди, присоединённые к капельницам, с прозрачными масками на лицах, с трубками, вставленными в дыхательные пути.

Успел подумать, что это — тоже своего рода ад, только иной, человеческий. Но ад, из которого пока ещё есть выход.

И тут в палату вошёл подтянутый бородатый доктор, а за ним — молоденькая медсестра.

Доктор подошёл к одной из кроватей, где, закрытый одеялом до подбородка, лежал бледный худощавый мужчина без маски.

— Надо переводить его в отдельную палату, — сказал доктор. — Дышит-то он сам.

— Но это же кома? — спросила медсестра.

Наверное, это была студентка. Уж больно юная всё-таки.

— И да, и нет, — ответил доктор. — Рефлексы-то не нарушены.

— А почему он не приходит в сознание? — спросила медсестра.

Я потянулся, приблизился, навис над ней и увидел её чистые-чистые глаза — голубые, с крошечными жёлтыми крапинками. Красивые глаза.

Человек на кровати что-то промычал.

Медсестра кинулась к нему, приподняла одеяло, заглядывая в лицо.

— Иван Сергеевич! — воскликнула она. — Он же говорит!

— Такое бывает и в коме, Лидочка, — покровительственно улыбнулся доктор. — Это просто бессмысленные звуки. Его сознание выключено. Он рефлекторно мычит, только и всего.

Человек прошептал что-то ещё.

Может быть, для доктора и медсестры это были бессмысленные звуки, но я различил:

— Керо.

Он просил пить!

Я опустился ещё ниже и понял — на кровати лежу я сам!

— Кай, очнись! Ну, пожалуйста! — это был голос Шасти.

Он ворвался в больничную палату, сломал картину белого мира, потащил меня вверх.

Сознание помутилось, и пришла боль.

Снова тихонько запел бубен. Потом к нему присоединился второй, третий…

Тук-тук-тук, тук-тук…

Я открыл глаза.

Было холодно и сыро. Мышцы ныли все разом, словно я надорвался, пытаясь вырваться из кошмара.

Пошевелился, и подо мной хлюпнуло. Похоже, я лежал прямо в болоте. На чьём-то плаще, но толку от него было мало — я совершенно промок.

Холодная мокрая рубаха прилипла к телу.