До сих пор он в известной мере мог быть доволен собой: он сумел удержать людей и не допустил опрометчивых действий, он нашел заброшенные казармы на окраине города, привел их в порядок и разместил там бойцов, он наладил снабжение, что в условиях застав и постов было не просто, он почти две недели не выпускал личный состав из казарм, а уж если говорить о блокаде, то в блокаде в течение всей голодовки находился именно он; спецназ сохранен им как боевое подразделение и по-прежнему в состоянии выполнить любую задачу. И все же приказ из Киева приводит его в смятение. Ситуация не созрела, поспешность может иметь катастрофические последствия.

А отвечать за провал операции будет именно командир. Все, что он может в данных условиях предпринять, это подготовиться так, чтобы акция прошла без сучка и задоринки. Упасть с неба, как ястреб, и тут же взлететь, уволакивая добычу. Собственно, для него – это единственное решение.

И вот в ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое мая, точнее уже не в ночь, а где-то около четырех утра, два армейских «газика» с предусмотрительно выключенной подсветкой, чуть урча, выкатываются на улицу соседствующую с горисполкомом.

Серые тени просачиваются к нему по ближайшему переулку, с черного хода совершенно бесшумно проникают в хозяйственный коридорчик, который почему-то не охраняется, и по узкой пожарной лестнице взлетают наверх, где расположены комнаты Жанны. Пока все идет точно так, как планировалось, и только одно в первые же минуты настораживает командира: в здании, как ему доложили, действительно нет охраны. Нет ни милиции, пока еще подчиненной Комитету спасения, ни «сестер», ни добровольцев из местного спортивного клуба. Это почему-то рождает у него предчувствие неудачи. И тревога командира усиливается еще больше, когда, профессионально вскрыв дверь в комнату Жанны: впрыснув смазку в замок и сдвинув отмычками щеколду, они находят девушку не в постели, как можно было рассчитывать, а напротив – одетой, спокойной и чуть ли не ждущей их появления. У командира, как он признается позже, сжимает сердце. Однако предчувствие – это предчувствие, а операцию следует завершить. Профессионал обязан быть выше любых предчувствий. Командир это знает и усилием воли гонит из тела собачью дрожь. Суровым голосом объявляет он Жанне, что она задержана по обвинению в организации политических беспорядков, соответствующее постановление вам скоро будет предъявлено, а пока – следуйте вместе нами, прошу без эксцессов, могущих повлечь за собой, у меня есть право в случае сопротивления применить оружие… Жанна подчиняется визитерам, не говоря ни слова. Она ни о чем не спрашивает, что подозрительно само по себе. Но отказаться от первоначального плана командир уже не решается.