И детей мною пугают. — Чудище опрокинуло в глотку содержимое гигантского кубка, затем погрузило пальцы в паштет, выхватив из блюда половину за раз.

— Детей, говоришь, пугают, — проговорил Геральт с набитым ртом. — Надо думать, без причин?

— Абсолютно. Твое здоровье, Геральт!

— И твое, Нивеллен.

— Ну как винцо? Заметил, виноградное, не яблочное. Но ежели не нравится, наколдую другого.

— Благодарствую. Вполне, вполне. Магические способности у тебя врожденные?

— Нет. Появились, когда это выросло. Морда, стало быть. Сам не знаю, откуда они взялись, но дом выполняет все, чего ни захочу. Ничего особенного. Так, мелочь. Умею наколдовать жратву, выпивку, одежу, чистую постель, горячую воду, мыло. Любая баба сумеет и без колдовства. Отворяю и запираю окна и двери. Разжигаю огонь. Ничего особенного.

— Ну, как-никак, а все же… А эта… как ты сказал, морда, она давно у тебя?

— Двенадцать лет.

— Как это вышло?

— А тебе не все равно? Лучше налей еще.

— С удовольствием. Мне-то без разницы, просто любопытно.

— Повод вполне понятный и в принципе приемлемый, — громко рассмеялось чудище. — Но я его не принимаю. Нет тебе до этого дела, и вся недолга. Однако, чтобы хоть малость удовлетворить твое любопытство, покажу, как я выглядел до того. Взгляни-ка туда, на портреты. Первый от камина — мой папуля. Второй — хрен его знает кто. Третий — я. Видишь?

Из-под пыли и тенёт с портрета водянистыми глазами взирал какой-то толстячок с пухлой, грустной и прыщавой физиономией. Геральт, который и сам, на манер некоторых портретистов, бывал склонен польстить клиентам, грустно покачал головой.

— Ну, видишь? — осклабившись, повторил Нивеллен.

— Вижу.

— Ты кто такой?

— Не понял.

— Не понял, стало быть? — Чудище подняло голову. Глаза у него загорелись, как у кота. — Мой портрет, гостюшка, висит в тени. Я его вижу, но я-то не человек. Во всяком случае, сейчас. Человек, чтобы рассмотреть портрет, подошел бы ближе, скорее всего взял бы свечу. Ты этого не сделал. Вывод прост. Но я спрашиваю без обиняков: ты человек?"

"Геральт не отвел взгляда.

— Если ты так ставишь вопрос, — ответил он после недолгого молчания, — то не совсем.

— Ага. Вероятно, я не совершу бестактности, если спрошу, кто же ты в таком разе?

— Ведьмак.

— Ага, — повторил Нивеллен, немного помолчав. — Если мне память не изменяет, ведьмаки довольно своеобразно зарабатывают на жизнь. За плату убивают разных чудищ.

— Не изменяет.

Снова наступила тишина. Языки пламени пульсировали, устремлялись вверх тонкими усиками огня, отражались блестками в резном хрустале кубков, в каскадах воска, стекающего по подсвечнику. Нивеллен сидел неподвижно, слегка шевеля огромными ушами.

— Допустим, — сказал он наконец, — ты ухитришься вытащить меч прежде, чем я на тебя прыгну.